Мир на краю

«Народный фронт»: муки рождения ч.6

admin — Sun, 14 Feb 2010 09:40:18 +0000

Поворот в стратегии Коминтерна был закреплен его VII (и последним) конгрессом, который проходил 25 июля— 21 августа 1935 г. «Гвоздем программы» стал доклад Димитрова «Наступление фашизма и задачи Коммунистического Интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма». Димитров заявил, что в новых условиях настала пора коммунистам защищать буржуазную демократию: «Сейчас трудящимся массам в ряде капиталистических стран приходится выбирать не между пролетарской диктатурой и буржуазной демократией, а между буржуазной демократией и фашизмом»"7. Прежде коммунисты только и делали, что с этой демократией боролись.
Димитров умело сочетал, с одной стороны, новые задачи установления «единого фронта» с социал-демократическими и иными партиями, и с другой — старые лозунги борьбы за советскую власть, к которой новые союзники вовсе не стремятся. Димитров допускал уже возможность создания правительства «Народного фронта», которое поддержат коммунисты, но торжественно оговорил, что его не следует считать промежуточной стадией на пути к победе социализма, а лишь орудием в борьбе с фашизмом. Освобождение трудящимся может принести только советская власть.
Иными словами, коммунисты приближаются к власти вовсе не для того, чтобы с ее помощью устанавливать диктатуру пролетариата {то есть коммунистической партии), а чтобы отбиться от натиска фашистов. Союзники могут не волноваться.
Осторожная форма, в которой Димитров формулировал новую стратегию Коминтерна, вводит в заблуждение зарубежных исследователей: «По сути, нововведения Димитрова касались тактики, но никак не стратегии Коминтерна, поэтому мы считаем себя вправе не употреблять термин «стратегия» в отношении «Народного фронта»338. Новое отношение к либеральному режиму, новый путь к власти, новая политика союзов — что это, как не новая стратегия. Просто этот поворот не мог быть заявлен во всей полноте, ио даже умеренные формулы Димитрова в случае их применения на практике вели к совершенно иной политической линии коммунистов, что и подтвердила Испания. То, что понимали Сталин и Димитров, нельзя было сообщать публично. Партнеры компартий не должны были бояться инфильтрации коммунистов в государственные структуры, полагая, что союзники безопасны, пока не настало их время бороться за советскую власть. А это возможно только после выполнения задач «Народного фронта». Теперь коммунисты иногда будут умереннее даже своих союзников социалистов, чтобы не спугнуть их, как в свое время спугнули Чан Кайши. Сталин готовил установление прокоммунистической диктатуры в формальных рамках парламентской демократии. Это, конечно, была иная стратегия, чем линия Коминтерна 1928—1934 гг.
Торез говорил на конгрессе о том, что объединение коммунистов и социалистов возможно только на большевистской платформе. «Но как можно было готовить установление «советской власти», заседая в буржуазном парламенте вместе с социалистами и центристами? — недоумевают К. Макдермотт и Д. Агню. — Вряд ли подобная большевистская риторика могла убедить потенциальных союзников коммунистов по антифашистскому блоку в искренности намерения последних защищать демократию»359. Не могла, но убедила. И здесь также действовал точный психологический расчет Сталина и егосоратников. Радикальная большевистская риторика коммунистов усыпляет бдительность союзников. Они считают, что в нынешних условиях коммунисты не борются за власть, так как их путь к власти лежит через революционный кризис, распад «Народного фронта», свержение парламентаризма и установление советской власти. Пока нет симптомов такого развития событий, коммунисты безопасны.
Идеологические перемены на конгрессе прн всей их осторожности были кардинальными. Я.С. Драбкин пишет об этом: «Решения VII конгресса вместо традиционного призыва к мировой революции пролетариата выдвинули на первый план иные лозунги: борьба против фашизма за демократию, единого рабочего антифашистского народного и антиимпериалистического фронта»1"'. Конечно, Сталин не собирался на самом деле бороться за демократию и отказываться от мировой коммунистической экспансии. Но теперь коммунисты уже более благожелательно смотрели на буржуазные режимы, где сохранялся парламентский плюрализм. П. Тольятти говорил на конгрессе: «Выделяется группа капиталистических стран, большей частью сохранивших парламентский режим, которые более или менее заинтересованы в сохранении мира»31. Это вам ие «фашизирующееся государство» Чехословакия, которое ИККИ готов был обличать еще несколько месяцев назад.
С такими установками было легче бороться за коллективную безопасность. В одной из резолюций говорилось: «Если какое-либо слабое государство подвергнется нападению со стороны одной или нескольких крупных империалистических держав, которые захотят уничтожить его национальную независимость и национальное единство или произвести его раздел, как это было при разделе Польши, то война национальной буржуазии такой страны для отпора этому нападению может принять характер освободительной войны, в которую рабочий класс и коммунисты этой страны не могут не вмешаться»362 . Так и выйдет. Но только одним из этих империалистических государств, которые разделят Польшу, будет СССР.
А пока Москва становилась источником надежд Европы. Коммунисты предлагали всем демократическим силам союз против фашизма, Советский Союз делал то же самое предложение либеральным государствам. Социал-демократы теперь уже не считали новый курс Коминтерна игрой, и не обращали внимания на многочисленные рудименты старого курса. В 1936 г. один из лидеров социалистического интернационала О. Бауэр заявил коммунисту Э. Фишеру: «Союз демократических рабочих партий с Советским Союзом не только стал возможным, он исторически необходим»-'61. Эта историческая необходимость давала шанс Европе оттеснить фашизм на периферию» цивилизации. Европейские весы резко качнулись влево.

Французский эксперимент ч.3

admin — Thu, 14 Jan 2010 11:33:07 +0000

Там тоже победил «Народный фронт», и политическая ситуация быстро накалилась. В июле 1936 г. военные подняли мятеж против правительства. Страна раскололась, началась кровопролитная Гражданская война. Но не это пугало французов. Никаких признаков подготовки переворота во Франции не наблюдалось. Пугали те преобразования, которые стали проводиться в это время на территории, которая осталась под контролем Испанской республики. Как раз эти преобразования имели прямое отношение к французским проблемам. Поскольку в условиях Гражданской войны в Испании нормальное функционирование капиталистической экоиомики было невозможно, начались преобразования, которые привели к изменению отношений собственности. Причем большинство предприятий перешли ие к государству, как в СССР, а к коллективам работников. Такая «инициатива снизу» была возможна и во Франции, что доказывали захваты предприятий французскими рабочими сразу после победы «Народного фронта». Опыт Испании был заразителен , и французские социалисты опасались такого непредсказуемого развития событий. Леои Блюм не хотел, чтобы что-то похожее на революцию в Испании (даже без гражданской войны) повторилось во Франции. Но он не мог в этом признаться— тогда померкли бы остатки престижа социалистической партии, на словах выступавшей не просто за радикальные преобразования, но и за социализм.
Отсюда — поразительная политика Блюма в отношении «братской» Испанской республики. 25 июля французское правительство ввело запрет на экспорт военных материалов в Испанию. Это решение было принято в отношении законного правительства, которое к тому же возглавлялось теми же партиями, что и во Франции. Так начался следующий этап «умиротворения», известный как «невмешательство» в Испании. И начали его французские социалисты.
Испанский вопрос вышел на первый план французской политики. Помогать испанцам означало рисковать столкновением с Германией, отказаться от «умиротворения», сближаться с СССР, готовиться к войне. Отток капитала неизбежно усилился бы. Правительству пришлось бы вмешиваться в отношения собственности, возможно — по испанскому образцу. «Блюм опасался, что активная поддержка Испанской республики будет способствовать радикализации политической обстановки в самой Франции, в результате чего социалистам придется уступить руководящую роль компартии, которая особенно решительно требовала оказания помощи законному испанскому правительству»369.
Эта моральная капитуляция перед лицом фашизма, активно боровшегося против Испанской республики, разложила французский «Народный фроит» сильнее, чем экономические проблемы. Стало ясно, что французский «Народный фронт» не готов к более глубоким преобразованиям и, следовательно, не имеет перспективы. Дальше можно было только отступать.
В результате Блюму пришлось бесславно уступить власть либеральным партиям, а сторонники «Народного фронта» были деморализованы. С момента начала «невмешательства», а ие после «паузы» Блюма, начинается агония «Народного фронта» во Франции.После отставки Блюма была предпринята попытка возродить «Народный фронт» снизу. По инициативе коммунистов и «Амстер-дам-Плейель» (во Франции — «Мир и свобода») началось создание сети комитетов Народного фронта, в которые люди объединялись независимо от партийной принадлежности. Это было возвращением к тактике «единого фронта снизу» на новой основе. Коммунисты и их союзники стремились захватить раскрученное (хотя и неофициальное) название блока, создать сверхпартию с коммунистическим ядром, которая сможет победить на выборах и оттенить от власти нерешительных социалистов и радикалов. Лидеры СФИО и радикалов тут же «раскусили» этот замысел. Национальный комитет «Народного объединения» («Народного фронта») заявил, что не признает комитеты «Народного фронта» своими. Бюро СФИО официально заявило, что Народное объединение «не является ни партией, ни суперпартией»170. Поэтому нельзя проводить создание его низовых структур с индивидуальным членством и выборами органов, которые могут подменить партийные структуры.
Создание сети организаций, поддерживающих «Народный фронт», имело бы большое значение, если бы правительство продолжало все более глубокие социальные реформы и сознательно опиралось на эту систему, признавало бы эти организации своими и имело бы в своем составе их представителей, в том числе коммунистов. Однако правительство опиралось на партийные структуры, прежде всего социалистов и радикалов.
После Блюма «Народный фронт» превратился в антифашистскую коалицию, которая стала выполнять уже не реформистскую, а консервативную функцию: «Народный фронт» отказался от дальнейших преобразований и теперь должен был защищать достипгутое. Но при этом либеральное крыло коалиции — радикалы — взяли курс иа постепенный отказ и от достигнутых социальных гарантий.
Как нельзя более кстати для либералов в дело вмешались левые экстремисты. 11 сентября 1937 г. «Тайный комитет революционного действия», известный также как «Кагуль» (балахон), организовал взрывы в зданиях Всеобщей конфедерации французских предпринимателей и Объединения предпринимателей обрабатывающей промышленности. Как всегда, леворадикальные террористы вызвали своими действиями результат, обратный ожидаемому. Усилив ощущение нестабильности и левой угрозы, теракты позволили правым политикам усилить нажим иа наследие «Народного фронта».
] 9 сентября Шотан заявил, что 40-часовой рабочий день может применяться, только если для этого есть условия. 2 октября в так называемой декларации Рамбуйе правительство официально ограничило закон о социальных гарантиях, обусловив его задачами подъема производства.
Некоторыенадежды сторонники «Народного фронта» возлагали на второе правительство Блюма, которое пришло к власти в марте 1938 г. Но Блюм «наступил на те же грабли», что и в 1937 г., —потребовал «чрезвычайные полномочия», получил отказ и подал в отставку. 10 апреля к власти пришло правительство Даладье, в котором уже не было социалистов. Даладье опирался не на «Народное объединение», а на правый центр. На первый план его политики вышли внешнеполитические задачи, связанные с «умиротворением».
На всякий случай Даладье считал возможным готовиться и к войне, и в первую очередь — за счет отказа от социальных завоеваний «Народного фронта». В августе правительство приняло чрезвычайные декреты, которые ограничивали социальные гарантии. Даладье ввел 48-часовую неделю иа предприятиях военной промышленности. Премьер требовал «вернуть Францию иа работу». Но две недели отпуска и 40-часовая рабочая неделя отвлекали французов от работы меньше, чем хроническая безработица.
В октябре 1938 г. из-за участия Даладье в Мюнхенском сговоре парламентский блок «Народное объединение» распался окончательно. Коммунисты резко осудили Даладье. Радикалы потребовали исключения коммунистов из национального комитета «Народного объединения», а когда коммунисты ие ушли — вышли сами. После этого «Народный фронт» сохранялся как неустойчивая коалиция социалистов и коммунистов, опирающаяся на комитеты «Народного фронта», созданные «Миром и свободой», то есть под контролем коммунистов. В ноябре прошла конференция движения «Мир и свобода», в которое входили комитеты «Народного фронта». Их участники проводили аналогии между комитетами «Народного фронта» и клубами времен Великой французской революции. При случае оии были готовы претендовать иа власть. Но случая не представилось — либеральный режим стабилизировался перед лицом внешней угрозы.
13 ноября Даладье принял вторую порцию чрезвычайных декретов, которые еще сильнее урезали социальные завоевания «Народного фронта». После этого в оппозицию правительству перешли и социалисты. Однако попытки комитетов «Народного фронта» организовать забастовки протеста провалились — рабочие массы устали от затяжного экономического кризиса, гражданская и социальная активность упала. Митинги «Мира и свободы», проводившиеся от имени «Народного фронта», уже не влияли на политическую ситуацию. Страна боролась с финансовым кризисом, правительство изо всех сил пыталось оттянуть столкновение с Гитлером. Но, несмотря на упадок движения «Народного фронта», его костяк ие исчез — после разгрома Франции Германией в 1940 г. ои ушел в движение Сопротивления. «Народный фронт» в итоге способствовал укреплению гражданского общества Франции, что будет иметь далеко идущие последствия во время войны и после нее. Его завоевания были восстановлены после войны в полном объеме и положили начало социальному государству во Франции.

От политической революции к социальной ч.4

admin — Mon, 14 Dec 2009 11:38:44 +0000

4 января 1936 г. были назначены новые выборы, что означало окончание режима осадного положения. К началу 1936 г. левым партиям удалось восстановить свое влияние. 15 января 1936 г. социалисты, коммунисты, ПОУМ, республиканцы и каталонские и баскские националисты, а также ряд других организаций подписали соглашение о создании «Народного блока» (в дальнейшем известного как «Народный фронт»).
Но совместный электорат «Народного фронта» был примерно равен электорату правых. Все решали голоса сторонников анархо-синдикалистов, влияние которых продолжало расти. После некоторых колебаний лидеры НКТ сняли запрет для своих организаций на участие в выборах. Победа правых была хуже, чем победа «Народного фронта», и из двух зол анархо-синдикалисты выбрали второе.
Фактический отказ НКТ от «электоральной стачки» привел к тому, что левые получили на сотни тысяч голосов больше, чем в 1933 г. Это был решающий фактор победы «Народного фронта». «Если поутру 16 февраля политические обозреватели, оценивая активность участия в выборах, могли полагать, что «Народный фронт» будет побежден, то в полдень массовое прибытие на все избирательные пункты колонн анархо-синдикалистов немало встревожило их... В 11 часов вечера в Мадриде, где уже нельзя было продвигаться ни пешком, ни в трамвае, новость распространилась с быстротой молнии: «Народный фронт» шел впереди других партий не только в столице Испании, но и в наиболее крупных ее городах. В Барселоне, Бильбао, Севилье охваченные восторгом толпы запол: нили улицы. Это был праздник. Праздник без насилия. Но стихийный. Те, кто вопреки кампании запугивания и угроз голосовал за «Народный фронт», обнимались, плакали от радости, пели революционные песни, сами еще не веря в собственную победу»382. «Народный блок» завоевал 269 мест из 473. При этом социалисты получили 88 мест, левые республиканцы — 87, коммунисты — 17. Правые получили 205 мест. В мае президентом страны был избран левый либерал Мануэль Асаиья.
Были освобождены политзаключенные (более 15 тыс. человек). Ускорилась аграрная реформа, было распределено 700 тыс. га земли. Одновременно в стране нарастали продовольственные трудности в связи с общей неуверенностью крестьян в том, что следует продавать хлеб в условиях начавшейся «смуты», Воспользовавшись фактическим нейтралитетом полиции после прихода к власти левых, вооруженные батраки стали нападать на зажиточных крестьян.
Профсоюзы развернули кампанию наступления на капитал. В феврале—июле произошло 113 всеобщих и 228 местных стачек.Одновременно усилились столкновения между активистами левых и правых движений. В феврале—июле в этих столкновениях погибло 269 человек и 1287 человек было ранено. В ответ иа действия правых экстремистов правительство прибегло к арестам. В частности, был арестован лидер фашистской «Испанской фаланги» X. Примо де Ривера. По отношению к левым правительство сохраняло терпимость, несмотря иа то, что в ответ иа убийство капитана Кастильо (сторонника «левых») был убит один из лидеров «правых» Сотело, незадолго до этого назвавший себя фашистом. Политическая напряженность и непримиримость нарастала с каждым днем, с каждым шагом обоих лагерей. Это касается как «левых», так и «правых». Начавшийся в стране «хаос», вызванный действиями правых и левых радикалов, вызывал болезненную реакцию тради-циоиалистско-этатистской Испании. «Народный фронт» воспринимался правыми как готовое рухнуть «прикрытие анархизма и коммунизма». Выступая в парламенте, X. Роблес говорил: «Страна может жить при монархии и республике, с парламентарной и президентской системой, при коммунизме или фашизме, но страна не может жить при анархии. Сейчас, однако, Испания находится в состоянии анархии. И мы сегодня присутствуем иа церемонии похорон демократии»383 .
Накал страстей удивительным образом диссонировал с умеренностью проводившихся правительством преобразований. Массовые настроения искусственно «накручивались», радикализировались идеологической элитой. Возможность победы политических противников рассматривалась как катастрофа, хотя намерения каждой группировки были умереннее ее лозунгов. Свою роль в нарастании конфликта играло воздействие мировой борьбы коммунистического и фашистского тоталитарных лагерей {при пассивности «либерального» Запада), в которой «левые» н «правые» надеялись обрести опору. Все это вело страну к гражданской войне.

Падение широкой антифашистской коалиции

admin — Sat, 14 Nov 2009 12:03:44 +0000

Майские события повлекли за собой правительственный кризис. Коммунисты потребовали наказания виновных за события в Барселоне. Ларго Кабальеро заявил, что нужно тщательное предварительное расследование событий. Перспектива объективного расследования грозила коммунистам политической катастрофой. Поэтому они требовали немедленных репрессий против НКТ и ПОУМ. Уже на заседании правительства 9 мая «коммунисты предприняли основательную атаку против товарищей министров (то есть министров-синдикалистов.— А.Щ.) по поводу происшедших событий, требуя крови и огня (против) активистов нашей организации»437, — сообщал представитель ФАИ в Валенсии (где находилось правительство) X. Кампанья. Премьер ждал результатов расследования событии в Барселоне. Однако коммунисты ждать не собирались. На заседании правительства 13 мая «была инициирована энергичная атака на Галарсу (лево-социалистический министр внутренних дел. —А.Ш.)со стороны коммунистов, обвинявших его в нерешительности (дословно, «в том, что он держал дряблую руку») в отношении нас в Каталонии и остальной Испании», — писал X. Кампа-нья. В ходе этой дискуссии Ларго Кабальеро назвал коммунистических министров лжецами и заявил, что не предаст «рабочего братства». По сообщению X. Кампанья «дискуссия была очень жесткой, и два министра-коммуниста подали в отставку и покинули Совет...»438. Премьер был готов принять вызов: «Ну что же: будем продолжать работу без вас, — холодно ответил Кабальеро»439, — вспоминала Ибаррури. В запасе у него был вариант профсоюзного правительства — создания власти, опирающейся не на партии, а на массовые организации трудящихся ВСТ и НКТ.
Это был один из переломных моментов в развитии Испанской революции, а значит и мира. Возникнет ли новая устойчиваямодель, которая будет существовать наряду с американской, советской и фашистской? Будет ли стоять передтакими странами, как Франция, выбор — создавать новое общество на основе авторитаризма, плюрализма или, как в Испании, — на основе широкого самоуправления? Внимание мира было приковано к Испании. Скажет ли она ему что-то новое?
Очевидно, что правительство, ядро которого состояло бы из профсоюзных лидеров НКТ и ВСТ (в этот период в ВСТ доминировали левые социалисты), продолжало бы социальные реформы, направленные на упорядочение коллективизации и синдикализации. Это правительство провело бы расследование событий в Барселоне в невыгодном для коммунистов ключе, что могло привести к ослаблению позиций коммунистов и в силовых органах, а в конечном итоге — к поражению КПИ в борьбе за власть. Однако этот же вариант развития событий означал отстранение от власти не только коммунистов, но и правых социалистов, а также республиканцев. Многие лидеры ИСРП также понимали, что роль ИКП определяется «тенью от советских самолетов», важностью советской помощи. Особенно принципиальным советский фактор был для министра флота и авиации И. Прието, так как его стиль ведения войны, отрицавший «партизанщину», был немыслим без активной советской поддержки (впрочем, в это время Сталин сделал ставку на Испанию, и смена кабинета вряд ли привела бы к немедленному прекращению помощи). В результате в 1937 г. лидер правых социалистов И. Прието решительно вступился за коммунистов, несмотря на свой антикоммунизм, который со всей остротой проявится в 1938 г. На последнем заседании правительства Ларго Кабальеро И. Прието заявил: «Без участия коммунистов нет правительства»440. Вслед за И. Прието зал покинули еще четыре министра-социалиста. С Ларго Кабальеро остались два социалиста и четыре синдикалиста — почти половина кабинета.
С уходом И. Прието и коммунистов победа синдикалистской альтернативы давала шанс на коренное изменение принципов ведения войны, перенос центра тяжести на проповедуемые анархистами партизанские методы, приоритетную помощь операциям в тылу франкистов, попытку решительных контрударов на южном и северном флангах франкистов вместо упорных боев на перенасыщенном войсками центральном участке фронта. Не случайно, что анархо-синдикалисты именно в это время обрушились на Прието с тяжкими обвинениями: «...Прието, человек, который не колеблется принести в жертву тысячи людей на Севере (имеется в виду Северный фронт, отрезанный от основной республиканской зоны. — А. Ш.) ради того, чтобы добиться определенного финала...»441 Обвинения Прието в капитулянтстве на Северном фронте были связаны с отказом от переброски авиации иа север основной республиканской зоны, откуда она могла бы помочь блокированной Стране Басков. Но Прието и советские военные советники были против переброски техники в Каталонию и Арагон, опасаясь, что там она попадет под контроль анархистов. Если в критические осенние дни 1936 г. анархисты отправили на Центральный фронт свои лучшие части, то теперь, когда напряжение войны сместилось на Север, министр не спешил отправлять туда силы, без которых активные боевые действия были невозможны. На причину этого указывает В. Кривицкий: «Острне оппозиции представляла собой Каталония. Между тем Сталин был намерен оказывать помощь материалами и людскими ресурсами только тем группам в Испании, которые проявляли готовность безоговорочно подчиняться его руководству. Он решительно исключал, чтобы каталонцы наложили руку на наши самолеты, которые позволили бы им добиться военных успехов, повысить свой престиж и политический вес в рядах республиканских сил»442. В 1937г. Прието был готов подчиняться сталинским требованиям, так как он также опасался усиления Каталонии. Военная сторона дела считалась второстепенной. В октябре 1937 г. пассивная стратегия Прието увенчается падением Северного фронта и разгромом Страны Басков. «Определенный фииал» будет достигнут, и то, что в мае могло показаться домыслами анархистов, станет печальной реальностью.
Министры-синдикалисты решили «посетить Ларго Кабальеро для того, чтобы продемонстрировать, что НКТ не будет сотрудничать с таким правительством, которое не будет им возглавляться, и является организацией, которая примет участие в формировании правительства, в котором Кабальеро фигурирует в качестве председателя и военного министра»445.
Смещение Прието теперь было для Кабальеро делом принципа так же, как и для НКТ. При консультациях о формировании нового кабинета коммунисты даже дали предварительное согласие на кандидатуру Кабальеро в качестве премьера, если Прието сохранит свой пост. Ларго Кабальеро категорически отказался. «Но гордыня Кабальеро, его видение собственной ответственности за формирование новой армии и его острое соперничество с Прието не позволили ему принять это предложение»444, — комментирует Г. Джексон. С этой оценкой трудно согласиться. Дело было не столько в личных амбициях, сколько в принципиальных разногласиях по поводу стратегии войны и социальных преобразований. Да и предварительное предложение коммунистов, еще в марте поставивших задачу свержения Ларго Кабальеро, нельзя считать искренним.
16 мая премьер был готов приступить к формированию кабинета. В этих условиях все зависело от позиции президента М. Асаньи. Поскольку он принадлежал к республиканскому течению, которое резко критически относилось к анархо-синдикалистскому «эксперименту» и не имело заметных позиций в профсоюзах, президент отклонил идею Ларго Кабальеро. М. Асанья боялся анархистов больше, чем коммунистов, и поручил формирование правительства социалисту X. Негрину, сориентированному на теснейшее сотрудничество с КПИ. Один из руководителей КПИ Эрнандес сообщил Негрину о том, что коммунисты предложили президенту его кандидатуру на пост премьера. На возражение Негрина о том, что он мало известен в стране, Эрнаидес ответил; «Популярность... она фабрикуется!»445
Правительство широкой антифашистской коалиции сменилось более узким по составу правительством «Народного фронта». Кабинет Негрина был сформирован по существу кулуарно, сам Негрин был известен лишь в узких партийных кругах. Военным министром стал И. Прието, что гарантировало старый стиль войны. Это было соглашение руководства КПИ, части лидеров ИСРП и президента Асаньи. Власть иа местах формально перешла в руки муниципалитетов, хотя реальная власть оказалась у партий, победивших в мае и доминировавших в комитетах «Народного фронта». Отсутствие лидеров крупнейших профсоюзных организаций в правительстве
(сторонники Ларго Кабальеро продолжали сохранять свои руководящие позиции в ВСТ до осени) ослабляло координацию борьбы с франкизмом, ио облегчало решение внутриполитических задач победившей группировки.
Правительство Негрина взяло курс иа прекращение революционных преобразований. Демократия сменилась авторитаризмом. Создание авторитарного режима вызвало разочарование среди широких масс, деморализовало республиканцев. Сплочения всех антифашистских сил не получилось. В стратегии «Народного фронта» возобладал не синтез различных левых сил и идей, а его сталинский стержень — закулисная борьба за власть.

Агония Республики — агония «Народного фронта» ч.3

admin — Wed, 14 Oct 2009 12:13:03 +0000

Между тем 1 октября было достигнуто соглашение об одновременном выходе из Испании интербригад, советских и итальянских «добровольцев». Правда, итальянцы вывели лишь часть своих войск. Европа теряла интерес к «решенному» испанскому делу. Прекратились поставки вооружения из СССР. «Когда в Мюнхене в сентябре 1938 г. стало ясно, что западные демократии не готовы выступить против фашистской агрессии, — пишет Д. Пуццо, — Кремль решил сформулировать и проводить иную политику. С конца 1938г. СССР прекратил поставки оружия в Испанию»'157. Д. Пуццо преувеличивает. «В то же время, популярный в крайне левых кругах тезис о том, что Сталин якобы принес Испанскую революцию на алтарь коллективной безопасности, несмотря на внешнюю эффектность, демонстрирует отсутствие понимания всей сложности внутри- и внешнеполитической конъюнктуры»458, — возражают К. Макдермотт и Д. Агню. И они ближе к истине. Поставки возобновились в январе 1939 г., ио это был уже жест отчаяния, так как переправка оружия по суше была затруднена французскими властями. Поставки морем также были затруднены.
Склады во Франции были переполнены советским оружием, но оио не могло быть передано по назначению. После падения Каталонии последние надежды на транзит через Францию исчезли. 4 февраля 1939 г. поставки оружия в Испанию из СССР прекратились окончательно. Рисковать советскими кораблями Сталин не стал, для него игра уже не стоила свеч.
В феврале 1939 г. франкисты заняли Каталонию, милиционная система которой к этому времени была разрушена. Регулярная армия не смогла сдержать наступление франкистов. 10-й корпус, в котором сражались каталонские анархисты, еще держался, когда фронт регулярных частей был прорван.
П. Тольятти называет одной из важнейших причин падения Каталоиин «сильную усталость масс». Речь может идти ие только об усталости, но и о разочаровании рабочих в режиме — они не хотели защищать чуждую им власть даже против франкистов. «Бригады молодежи, воздвигавшей баррикады, встречали сопротивление со стороны групп женщин из народа, которые со слезами вырывали у них из рук лопаты и кирки»4", — рассказывает Тольятти. Как это отличается оттого, что происходило в 1936 г.!
Несмотря на то что оборона Центральной зоны не была прорвана, поражение в Каталонии и свертывание помощи СССР произвели сильное впечатление иа руководство республики. В феврале Франко официально признали Великобритания и Франция. И это — при живой республике.
29 января ЦК КПИ открыто заявил, что достижение победы невозможно. 1 февраля правительство созвало 62 депутатов кортесов и попросило у них санкцию на мирные переговоры с Франко. Санкция была дана. Однако Франко ответил на этот жест отчаяния отказом.
На совещании правительства 2 марта военные заявили о невозможности продолжать сопротивление. 6 марта командующий мадридской армией Л. Касадо объявил о создании Национальной хунты обороиы, которая взяла в свои руки власть для достижения перемирия.
Действия Касадо встретили наиболее ожесточенное сопротивление коммунистов, которых не пригласили в Хунту (Касадо надеялся, что Франко пойдет на переговоры с правительством без коммунистов). В ответ на это начались аресты коммунистов в Мадриде. Коммунистические подразделения вступили в бой со сторонниками Хунты, составленной из представителей всех организаций «Народного фронта», кроме КПИ. Только новые атаки франкистов заставили враждующие стороны пойти на перемирие. Коммунисты требовали вхождения в состав Хунты и прекращения их преследования. После того как Касадо отклонил это требование, бои возобновились и продолжались до 12 марта, когда военные установили фактический контроль над Мадридом. Но это им ие помогло. Франко уже не хотел идти иа переговоры даже с правительством без коммунистов. 22 марта Хунта выдвинула откровенные требования, которые боялась сформулировать ранее, ио ради которых и брала власть — республика готова капитулировать, если Фраико даст возможность эвакуироваться тем, кто хочет уехать. Если Франко ответит на это требование отказом, анархисты предлагали развернуть революционную войну, которая в этих условиях может вестись только в партизанских формах. Они и вели ее впоследствии вплоть до 1961 г.,когда погиб последний партизанский командир. До 1948 г. вместе с анархистами действовали и коммунистические партизанские отряды. Но в марте 1939 г. выступление Касадо привело к окончательному разложению фронта.
27 марта фашисты перешли во всеобщее наступление, 28 марта — заняли Мадрид. 1 апреля вся Испания была под контролем франкистских войск. Трагедия Испанской республики заключалась в том, что ей оставалось продержаться всего полгода до начала Второй мировой войны, которая автоматически превращала ее в часть антифашистской коалиции со всеми вытекающими последствиями, неприятными для Франко.
Одержав победу, Франко показал всю силу своей мстительности. К более чем 300 тыс. погибших иа полях сражений и более 100 тыс. жертв террора времени войны прибавились десятки тысяч расстрелянных и сотни тысяч заключенных республиканцев.
Прямое столкновение двух испанских авторитарных режимов, ориентированных на тоталитарные державы за рубежом, завершилось победой связанного с фашизмом. Военно-авторитарная машина франкизма изначально была более эффективной, и победить ее можно было «несимметричными» методами. Подавление демократического синдикалистского движение в республиканской зоне ликвидировало принципиальную альтернативу «двух Испании» и поставило республиканцев в полную зависимость от внешнеполитических факторов. Блокада со стороны западноевропейских режимов, раздел сфер влияния между тоталитарными державами и прекращение вмешательства СССР в конфликт обрек республиканцев на поражение. Испанская республика агонизировала, практически забытаи миром, который напряженно следил за событиями в Восточной Европе. Это равнодушие к Испании, которое так контрастировало с напряженным вниманием к ней всего мира в 1936— 1937 гг., можно объяснить и переменчивостью «общественного мнения», и новыми, более опасными угрозами миру на планете. И все же главное — Испания перестала быть альтернативой авторитарно-бюрократическим порядкам, которые господствовали в мире.

Разбить витрину ч.4

admin — Mon, 14 Sep 2009 12:16:37 +0000

Но об этих настроениях французского руководства в Германии не знали, тем более наверняка. Начальник штаба вермахта А. Йодль грустно констатировал в своем дневнике, что генералы не признают «гения фюрера». Они боялись неминуемого поражения от Франции, когда Гитлер бросит основные силы вермахта на чешские укрепления.
Германские оппозиционеры решили связаться с Англией и предупредить — уступать Гитлеру не стоит. Эмиссар Остера Клейст 18 августа прибыл в Лондон, где встретился с сотрудником МИД, а затем с депутатом У. Черчиллем. Клейст объяснил англичанам, что если Великобритания будет и дальше уступать Гнтлеру, она выбьет почву из-под ног оппозиции.
Это была стратегическая информация. Черчилль направил письмо заговорщикам, которое попало к Канарису. В нем он уверял, что попытка атаковать чешские границы приведет к европейской войне. Однако практически в то же время сторонники умиротворения, находившиеся (в отличие от Черчилля) у власти в Великобритании, сообщили Гитлеру стратегическую информацию не меньшего значения. 6 августа посол Великобритании А. Гендерсон неофициально проинформировал германский МИД: «Англия не станет рисковать ни единым моряком или летчиком нз-за Чехословакии»491.
28 августа Чемберлен начал готовить свой визит к Гнтлеру, чтобы договориться о решении судетской проблемы и таким образом устранить источник военной напряженности.
Если Великобритания и Франция заняли бы решительную позицию, Гитлер был бы обречен. Он мог либо потерять престиж, отступившись от Чехословакии, что привело бы к быстрому падению его авторитета, либо решиться атаковать Чехословакию, н тогда последовал бы военный переворот. Казалось, в руках Лондона н Парижа были все козыри. Но Чемберлен действовал в прямо обратном направлении. Почему?
Гитлер был немецким националистом, стратегия которого основывалась на объединении в одних границах всех немцев и расширении «жизненного пространства» на Восток, за счет славян. А консервативное офицерство могло возродить дух империи Гогеицоллернов, которая стремилась к колониальной экспансии. Это прямо угрожало колониальным империям Великобритания и Франции. Чемберлен предпочитал, чтобы Германия проводила «дранг нах Ост», а не конкурировала с колониальными державами в Азии и Африке. Британский премьер понимал, что Версальская система несовершенна, равновесие, существовавшее после Первой мировой войны, уже нарушено. Теперь нужно восстановить равновесие на новой основе, сделав уступки Германии. За чужой счет. Основой для передела был признан принцип национальной принадлежности жителей. Это пока и устраивало Гнтлера. Европейские весы неуклонно склонялись в сторону нацистских принципов организации жизни.
Проконсультировавшись с западными союзниками, 5 сентября Бенеш удовлетворил все требования судетскнх немцев, кроме выхода Судет из состава Чехословакии. Немцы получили широкую культурную и политическую автономию, ЧСР должна была стать конфедерацией кантонов: Это был неприятный сюрприз для Гитлера — спекулировать на неравноправном положении немцев в государстве чехов было уже нельзя. 7 сентября Генлейн прервал всякие переговоры с чехословацкими властями.
В европейском воздухе запахло войной. И все очевиднее было то, что Британия не желает разделять французские обязательства по гарантии Версаля. Французы н рады были бы под каким-нибудь предлогом избавиться от почетной, но дорогостоящей н опасной миссии борьбы с агрессором, но для этого нужно было больше аргументов. Англичане с готовностью поставляли такие аргументы — свой невозмутимый нейтралитет в этом деле. 10 сентября французский министр иностранных дел вызвал британского посла и спросил его в эмоциональной парижской манере, что ответит Великобритания, если Франция спросит: «Мы выступаем, идете ли вы с нами?» Министр иностранных дел Великобритании ответил холодным языком дипломатического протокола: «Хотя правительство Его Величества никогда не допустит угрозы безопасности Франции, но не в состоянии делать точные заявления о характере своих будущих действий или об их сроках в обстановке, которую оно не может сейчас предвидеть». Черчилль комментирует этот диалог: «Нужно признать, что, если Боннэ искал предлогов для того, чтобы покинуть чехов на произвол судьбы, его поиски оказались небезуспешными»492.
12 сентября Гитлер обрушился на Чехословакию с грубыми оскорблениями. В Судетах вспыхнуло восстание местных нацистов, но через два дня оно было подавлено. Судетские немцы — социал-демократы сражались на стороне чехов. Бежав в Германию, Геилейн 15 сентября выступил по радио н потребовал передач и Судет Германии. Он провозгласил: «Мы хотнм домой в Рейх»493.
Обстановка накалилась настолько, что участники германского военного заговора решили, что пора наконец действовать. Но Гитлер вопреки их ожиданиям не прибыл в Берлин. Он направился на встречу с Чемберленом, и уступки британского премьера на время лишили восстание смысла. Ведь Германии теперь не угрожала война на два фронта. Снова заговорщики активизировались в конце сентября, когда мир опять висел на волоске. Они ждали приказа о нападении на Чехословакию, чтобы арестовать его автора. К 28 сентября Гальдеру и Вицлебену удалось даже уговорить Брау-хича поддержать их в случае выступления против Гитлера. Но приказа о начале войны так и не последовало. И заговор рассыпался.
В разгар судетского мятежа Чемберлен послал Гнтлеру предложение о личной встрече, чтобы «выяснить в беседе с ним, есть ли еще какая-нибудь надежда спасти мир»494. План Гитлера сработал — англичане дрогнули.
Чемберлену было почти семьдесят лет. Он никогда раньше не пользовался самолетом, но теперь готов был лететь сломя голову к диктатору Германии, чтобы увенчать свою политическую карьеру лаврами миротворца, предотвратившего новую мировую войну. Игра стоила свеч.
Над политиками и общественностью того времени нависала тень 1914г. Тогда из-за какой-то Сербии пришлось пролить рекн драгоценной английской и французской крови, не говоря уже о других народах. Подсознательная ненависть к сербам за это сохранилась до конца века. А в конце XX в. сознание западноевропейских политиков определяла тень 30-х гг., что подтвердила ситуация в бывшей Югославии. Руководители государств НАТО готовы убить с воздуха несколько тысяч каких-то сербов, потому что в Белграде им примерещился Гитлер. Воображение правителей мира отстает на полвека. Куда-то нынче двигаются весы?

Дальневосточные тылы Европы ч.3

admin — Fri, 14 Aug 2009 12:21:34 +0000

Общая опасность позволила гомнньдановцам и коммунистам обнародовать свой союз. 22 августа Чан Кайшн заявил о преобразовании Красной армии коммунистов в 8 армию НРА. В мае 1938 г. была создана еще одна коммунистическая армия (4-я). 22 сентября коммунисты получили право легальной деятельности на всей территории Китайской республики. Вскоре коммунистам представилась возможность показать свои боевые качества. 25 сентября японская дивизия попала в засаду коммунистов в горах Шанси и была разгромлена. После этого коммунисты продолжили укреплять оборону своего района и засылать отряды в тыл японцам, предоставив Чан Кайши возможность сдерживать основной удар. 13 декабря, наступая от Шанхая, японцы ворвались в столицу Китая Нанкин и устроили в городе резню. Чан Кайши перенес столицу в Ханькоу. Японцы продолжили захватывать один район за другим, но расслабляться не следовало. В апреле 1938 г. соединение в 60 тыс. японцев попало в окружение в Тэйэрчжуанском сражении. В июле китайцы взорвали плотины в Чанчжоу, изменив русло Янцзы и затопив водой и грязью японскую группировку, готовившуюся ударить на Ханькоу.
8 этих условиях Сталин решил дать Чан Кайши возможность отдышаться и отвлек внимание японцев на себя. 12 июля 1938 г. советские пограничники пришли на сопку Заозерная перед озером Хасан и сделали на ней опорный пункт, оборудовав его колючей проволокой. Граница проходила по вершине сопки. Поэтому, окопавшись на маньчжурском склоне сопки, советские пограничники фактически нарушили границу. Без приказа из Москвы такого не делают. Появившийся вскоре японский чиновник начал протестовать, что пограничники восприняли как нарушение границы, и нарушителя пристрелили. Это было уже серьезно. 29 июля японцы подтянули крупные силы и вышибли пограничников с сопок, заняв полосу советской территории между границей и озером Хасан. Тут стало ясно, что место для конфликта выгоднее для японцев, так как их позиции прикрывает озеро. Сталин строго приказал командующему Дальневосточного фронта В. Блюхеру выбить с высот японцев, но не переходить границу Маньчжурии — СССР должен был выглядеть жертвой агрессии, а не агрессором, чтобы не нарушать сложных игр в Европе. Однако сделать это Блюхеру оказалось не по силам. Красная армия наступала по узкой полосе между озером и границей, что позволяло японцам буквально скашивать наступающих плотным огнем. Советская авиация действовала неэффективно. В конце концов Блюхер все же обошел японцев по маньчжурской территории, нарушив приказ Сталина. Красноармейцы зацепились за одну сторону сопок, японцы — за другую (советскую) сторону. На этом 12 августа и было достигнуто соглашение о прекращении огня"7.
Сталин был недоволен действиями Блюхера {возможно, это сыграло трагическую роль в судьбе маршала). Но и опыт боев на Ха-сане, которые в советской прессе были объявлены великой победой, терять не хотелось. Место арестованного Блюхера занял его начальник штаба Г. Штерн. Ему предстояло отражать натиск японцев в дальнейшем.
После непродолжительной паузы японцы возобновили наступление в Китае. 25 октября после упорного сражения Ханькоу пал. 21 октября был захвачен также крупный порт Кантон. Положение Чан Кайши стало критическим. Он отошел в горы Сычуаия, в Чунцин.
Разрастание войны в Китае стало хорошим поводом для Рузвельта, чтобы начать поворот от политики изоляционизма. Все более широкие коммерческие круги были возмущены мировой нестабильностью, особенно ограничениями свободы торговли в связи с войной в Китае. Рузвельт смотрел дальше. Он видел, что социальное государство не может устойчиво существовать без «допинга», кризис неумолимо возвращается. Таким допингом могла бы стать торговля оружием в условиях ширящихся военных конфликтов. Но этот рынок был закрыт для США, потому что в общественном мнении доминировал страх перед вовлечением страны в заокеанские конфликты. Принцип изоляционизма был закреплен в Законе о нейтралитете 1935 г. Сам Рузвельт подписал его без особого энтузиазма, утверждая, что его «негибкие положения могут вовлечь нас в войну, вместо того, чтобы удержать от нее»"8. Но в 1935 г. Рузвельт был занят внутриамериканскими проблемами и не счел вопрос принципиальным. Теперь, в условиях кризиса его реформ и раздела мировых рынков, преодоление изоляционизма стало важнейшей целью политики Рузвельта. Социальное государство Рузвельта могло опереться на ВПК.
Рузвельта не устраивали привычные для европейцев подходы к проблеме безопасности. Когда после нападения Японии на Китай СССР предложил США заключить пакт, Рузвельт ответил: «Пакты не дают никакой гарантии, им нет веры... Главная гарантия — сильный флот»539. Рузвельт был прав — пакты 20—30-х гг. ждала бесславная судьба. Даже если бы Рузвельт и хотел защищаться пактами, изоляционисты не позволили бы ему связать страну опасными военными обязательствами. Производство оружия —другое дело.
Отход от официального изоляционизма Рузвельт начал в так называемой «карантинной речи» 5 октября 1937 г.: «К сожалению, эпидемия беззакония распространяется. Отметьте это себе хорошенько! Когда начинается эпидемия заразной болезни, общество решает объединиться и установить карантин больных, чтобы предохранить себя от болезни»540.
Вроде бы в речи говорилось об изоляции от войны («изоляционизм»), но с применением силы. А чтобы устанавливать карантины, Америка должна была выйти за пределы Американского континента.
Пока США еще только начинали свой разворот от изоляционизма к вмешательству, главной задачей Японии в Китае было перерезать линии снабжения Чан Кайши из СССР н Британии. 14 мая 1939 г. японцы блокировали английский и французский сеттльмент {торговое поселение) в Тяньцзине, поскольку там скрылись четверо китайцев, обвинявшихся японцами в убийстве. Это был принципиальный конфликт — признавать ли право японцев вершить правосудие в Китае? Японцы требовали от англичан отказаться от использования сеттльмента для «антияпонской деятельности», к которой относилось даже обращение денег гоминьдановского правительства. «Владычица морей» не рискнула в сложившейся обстановке конфликтовать со Страной восходящего солнца и заключила 22 июля соглашение Ариты-Крейги, по которому Британия признавала Японию законной властью на оккупированных ею территориях. Франция не стала возражать. А вот США не шли на уступки. Свобода торговли в Китае была для ннх делом принципа, а японцы ее ограничивали, отрезая в свою пользу лакомый китайский кусок. В ответ на нарушения прав американских граждан США 27 июля объявили, что с января 1940 г. прекратят торговлю с Японией. Это была угроза эмбарго. Это было серьезно — именно нз США Япония импортировала нефть и большую часть военных материалов. Американцы требовали восстановления свободы торговли в Китае.
Но поставлять оружие Китаю США не торопились. После соглашения Ариты-Крейги англичане фактически прекратили помощь Чан Кайши, а в 1940 г. и вовсе перекрыли китайско-бирманскую дорогу, по которой снабжались его войска. Поставки оружия и боеприпасов из СССР оставались последней надеждой Китая. В 1937—
1938 гг. было поставлено на 300 млн рублен оружия и техники, в том числе 361 самолет с летчиками.
Со стороны СССР через Монголию и Синцзян оружие продолжало поступать. Японцы после Хасана решили, что Красная армия — не очень сильный противник, и в отрыве от основных своих коммуникаций она не сможет противостоять сильной японской группировке. В командовании японской Квантунской армии, расквартированной в Маньчжурии, созрел план проверки на прочность рубежей Монголии. Если сопротивление советско-монгольских войск будет сильным, можно представить дело незначительным пограничным конфликтом вроде Хасаиа, а если Красная армия потерпит поражение, то открывается возможность развить успех в монгольских степях и перерезать советские коммуникации в Китай.
С 1936 г. просоветский режим Монголии конфликтовал с маньчжурским прояпонским режимом из-за небольшого пограничного участка в районе реки Халхин-Гол. Оба государственных образования, возникшие на территории бывшей китайской империи, имели нечеткие границы. По одним картам граница проходила по реке, по другим — восточнее. В мае 1939 г. монгольские пограничники заняли плацдарм восточнее, маньчжуры напали на них. В эти пустынные места стали стягиваться японские и советские войска. В июле
1939 г. на Дальнем Востоке была создана Фронтовая группа во главе с Г. Штерном и Подчиненная ему сосредоточенная в районе Халхин-Гола 1-я армейская группа войск во главе с Г. Жуковым. Агрессивный полководческий стиль Жукова дополнялся опытом Штерна. Штерн наладил оперативную переброску подкреплений, боеприпасов и горючего Жукову. В результате 1-я армейская группа получила перевес над японской 6-й армией. Время работало на советско-монгольскую сторону. Японцы переправились через Хал-хин-Гол, создав угрозу войскам, оставшимся на восточном берегу. Возможность удержать советский плацдарм на восточном берегу определяла успех всех боев на Халхин-Голе. Жуков бросил в атаку на окопавшихся японцев танковую массу {пехотные части не успели подойти), и, несмотря на большие потери, разгромил опасный Баин-Цаганский плацдарм японцев. После этого, уже не торопясь советское командование подготовило силы для решающего удара. 20—31 августа1939г. 1-я армейская группа прорвала фланги японцев танковыми клиньями и совершила классическое окружение 6-й японской армии. Противник был полиостью разгромлен541. Эта победа стала событием мирового значения. Японцы поняли, что связываться с СССР не стоит. И поняли очень вовремя для Сталина. Когда советские танки утюжили японские окопы за Халхин-Голом, в Москву прилетел министр иностранных дел Германии Риббентроп.

Сигнал Сталина

admin — Tue, 14 Jul 2009 12:25:00 +0000

В этих условиях собрался XVIII съезд ВКП(б). 10 марта Сталин выступил на нем с отчетным докладом, где изложил картину мировой борьбы: «Поджигатели войны» стравливают СССР и Германию из-за Украины, стремясь «загребать жар чужими руками», то есть сдерживать агрессора ценой жертв со стороны СССР, а-самим оставаться в безопасности. Конечно, СССР, верный своей политике «коллективной безопасности», по-прежнему готов помогать жертвам агрессии, но только при условии, что это будут делать и страны Запада. Затем Сталин представил анализ отношений двух империалистических группировок. Политику «Оси» он представлял себе так: «Война против интересов Англии, Франции и США? Пустяки! «Мы ведем войну против Коминтерна, а не против этих государств. Если не верите, читайте «Антикоминтерновскнй пакт», заключенный между Италией, Германией и Японией»5". Сталин назвал эти действия стран «Оси» «неуклюжей игрой в маскировку». «Вождь народов» сигнализирует Западу: будьте сговорчивее с СССР, иначе поплатитесь. Затем последовал сигнал немцам. Их используют в чужой игре. Сторонники умиротворения стремятся «не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны глубоко увязнуть в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, — выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, в «интересах мира», и продиктовать ослабленным участникам войны свои условия. И дешево, и мило!»54. Вторжение в СССР — начало конца Гитлера, Запад использует его в своих интересах и выкинет на помойку истории.
Советологи гадали, явилось ли выступление Сталина первым сигналом к дальнейшему советско-германскому сближению. На эту мысль их навел Молотов, который, уже когда сближение состоялось,стал восхвалять Сталина за прозорливость. Молотов был посвящен в планы Сталина, и раз он связывает речь на съезде и советско-германский пакт,.то между двумя событиями есть связь... Но текст речи не позволяет согласиться с Молотовым, хотя помогает понять его логику. Никаких призывов к сближению с нацистами в речи нет, есть лишь попытка отвратить их от атаки против СССР. Есть анализ намерений Гитлера, которые были бы выгодны Сталину. Есть намерение «закрепить» антизападные намерения фюрера, о которых ходили лишь слухи. Есть попытка стравить «империалистов». Поскольку к марту 1939 г. эти противоречия назрели и вскоре после речи Сталина зримо проявились, может возникнуть впечатление, что Сталин их и вызвал к жизни подобно магу-заклинателю.
В это время фюрер ие прочитал речь вождя. Но великий интуит Гитлер и без сталинской подсказки уже почувствовал, что его использует Чемберлен и что кончится это все мировым господством Великобритании. Поэтому Гитлер повернул именно в ту сторону, куда хотелось бы Сталину. И решил это фюрер еще в декабре 1938 г., на рождественских каникулах. Но Сталин этого не знал наверняка. Только 8 марта Гитлер объявил своему ближайшему окружению о намерении сначала разделаться с Западом. При этом до середины марта никто не знал, определился ли Гитлер окончательно. Тревожные сигналы получал и Лондон. Министр иностранных делЭ. Галифакс писал в конце января: «Сначала казалось — и это подтверждалось лицами, близкими к Гитлеру, — что он замышлял экспансию на Востоке, а в декабре в Германии открыто заговорили о перспективе независимой Украины, имеющей вассальные отношения с Германией. С тех пор есть сообщения, указывающие на то, что Гитлер... рассматривает вопрос о нападении на западные страны в качестве предварительного шага к последующей акции на Востоке»565. В речи Сталина на Западе увидели информированность и готовность к продолжению политики коллективной безопасности, и, как мы увидим, решили откликнуться.
Авторы, которые считают, что «Москва проявила инициативу в постановке вопроса о создании новой политической основы для взаимоотношений СССР и Германии»66, ссылаются на довольно поздние документы, относящиеся к маю 1939 г. Но в это время и инициатива в советско-германском сближении, и проблема ее политической основы имели уже свою историю. Наиболее подробно эта история изложена в работе И. Фляйшхауэр. Она пишет: «Большинство немецких авторов как прежде, так и теперь, при описании обстоятельств возникновения пакта высказывают мнение, что Сталин, с относительным постоянством искавший договоренности с национал-социалистами, с осени 1938 г., оправившись от потрясения, вызванного Мюнхенским соглашением, настолько интенсифицировал свои попытки к сближению с Германией, что Гитлеру, готовившему летом 1939 г. вторжение в Польшу, оставалось лишь откликнуться на неоднократные предложения, чтобы заключить столь желанный для советской стороны договор»567. Идеологический подтекст этой позиции немецких авторов понятен, но им было неудобно ставить все точки над i. Точки поставил бывший советский разведчик В. Суворов, провозгласивший, что Сталин начал Вторую мировую войну, сознательно спровоцировав ее пактом с Гитлером.
Однако более подробное знакомство с документами ставит серьезного исследователя перед фактом, что «нет абсолютно никаких доказательств постоянных «предложений» Сталина правительству Гитлера, нацеленных на установление особых политических отношений» .

В поисках союзников ч.4

admin — Sun, 14 Jun 2009 16:09:30 +0000

Вильсон считал, что «соглашение должно быть заключено между Германией и Англией; в случае, если было бы сочтено желательным, можно было бы, конечно, привлечь к нему Италию и Францию». Мюнхенский состав, новые горизонты. Когда Вольтат поинтересовался, насколько эти идеи разделяет Чемберлен, Вильсон предложил немецкому гостю пройти в соседний кабинет и получить подтверждение у самого премьера. Не имея полномочий на переговоры на столь высоком уровне, Вольтат отказался, но все услышанное передал в посольство и по начальству. Но Вольтат и так уже далеко вышел за рамки своих полномочий и не решился встречаться с премьером недружественной страны611. Потом предложения неоднократно уточнялись. В советском посольстве знали о переговорах с Вольтатом612.
«Тайный примирительный зондаж Чемберлена (через Г. Вильсона) показывает, что при желании с Англией можно наладить разговоры», — считал Вайцзеккер. Но желания не было. Почему Гитлер не принял столь выгодных предложений? По мнению В.Я. Си-полса, «он рассматривал все подобные предложения как свидетельство слабости Англии»613. Такое объяснение выглядит неубедительно по двум причинам. Во-первых, Гитлер даже передвинул сроки нападения на Польшу нз-за неуверенности в невмешательстве Великобритании в конфликт. Англия вообще была в центре его стратегических размышлений и в это время, и позднее, и договориться с ней он был готов даже в 1940 г. Во-вторых, если бы он считал Великобританию слабой, тем более можно было принять ее «капитуляцию» — Гитлер уже сделал это однажды в Мюнхене.
Дело в том, что предложения Вильсона (фактически — Чемберлена) содержали важную оговорку, о которой в середине августа Вильсон сообщил Риббентропу: Германия должна была «не предпринимать акций в Европе, которые привели бы к войне, исключая такие меры, которые получат полное согласие Англии»614. Прими Гитлер предложения Чемберлена, и он становился британским «жандармом». Согласится Чемберлен — можно применить силу, не согласится — нельзя. Германо-британский пакт мог стать достройкой британоцентричнон вселенной Чемберлена, в которой он мог бы согласовывать требования немцев к полякам, поляков — к СССР (обеспечивая требования немецким кулаком), «разруливать» конфликты США, Японии и Китая, а в случае необходимости «прижать» Германию силами Франции или Францию — силами Германии. Одна загвоздка — Гитлер все не соглашался на отведенную ему роль.
«В ходе тайных и явных англо-германских контактов весной— летом 1939 г. Лондон пытался достичь соглашения с Германией, которое позволило бы консолидировать Европу, а Берлин пытался получить гарантии невмешательства Англии в дела Восточной Европы», — характеризует М.И. Мельтюхов попытки подготовки «второго Мюнхена»615. Оба варианта, с точки зрения СССР, представляли собой одно и то же: консолидацию Запада (империалистов) и экспансию их агрессивного авангарда к границам СССР. Но для Великобритании и Германии разница была существенной — кто станет гегемоном Европы, кто будет контролировать ее ресурсы и играть роль верховного арбитра в европейских делах, а значит н во всем мире.
Раз уж два претендента на мировое господство не договорились, дело было за третьим.
В конце июля Шнурре получил инструкции встретиться с советскими представителями и возобновить консультации об улучшении советско-германских отношений. Шнурре пригласил пообедать Астахова (в связи с отъездом Мерекалова он стал поверенным в делах СССР в Германии) и заместителя советского торгового представителя Е. Бабарина (представитель в это время тоже отдыхал). В неформальной обстановке ресторана Шнурре обрисовал этапы возможного сближения двух стран: возобновление экономического сотрудничества путем заключения кредитного и торгового договоров, затем «нормализация и улучшение политических отношений»,включающая участие официальных лиц в культурных мероприятиях друг друга, затем заключение договора между двумя странами либо возвращение к договору о нейтралитете 1926 г., то есть к «ра-палльским» временам. Шнурре сформулировал принцип, который затем будут повторять его начальники: «Во всем районе от Черного моря до Балтийского моря и Дальнего Востока нет, по моему мнению, неразрешимых внешнеполитических проблем между нашими странами»616. К тому же, развивал свою мысль Шнурре, «есть один общий элемент в идеологии Италии, Германии и Советского Союза: противостояние капиталистическим демократиям... Коммунизм в Германии искоренен... Сталин отложил на неопределенный срок мировую революцию»617. Советские собеседники дипломатично не стали возражать. Они тоже не знали сталинских неопределенных сроков. Согласившись с необходимостью улучшения отношений, советские дипломаты уточнили, что из-за прежнего недоверия «ждать можно только постепенного изменения»618.
Время работало на СССР, торопиться нужно было немцам, и в этих условиях можно было добиться необходимых Советскому Союзу военно-экономических уступок. В условиях, когда Запад пошел на некоторые уступки, а немцы добиваются нейтралитета большевиков в их войне с Польшей, СССР мог выбирать.
Убеждая свое начальство в выгодности этой ситуации, Астахов предлагал «втянуть немцев в далеко идущие переговоры», чтобы «сохранять козырь, которым можно было бы в случае необходимости воспользоваться»619. Сначала Молотов осторожничал, телеграфировав Астахову: «Ограничившись выслушиванием заявлений Шнурре и обещанием, что передадите их в Москву, Вы поступили правильно». Но получить «козырь» в игре с Западом, а одновременно выторговать экономические выгоды у Германии было соблазнительно. И Молотов, посовещавшись со Сталиным, отправил новую телеграмму Астахову: «Между СССР и Германией, конечно, при улучшении экономических отношений, могут улучшиться и политические отношения. В этом смысле Шнурре, вообще говоря, прав... Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение... Дело зависит здесь целиком от немцев. Всякое улучшение политических отношений между двумя странами мы, конечно же, приветствовали бы»620.
Теперь можно было выводить советско-германские переговоры на более высокий уровень. Астахова принял Риббентроп. Германский министр поставил перед советским представителем альтернативу: «Если Москва займет отрицательную позицию, мы будем знать, что происходит и как нам действовать. Если случится обратное, то от Балтийского до Черного моря не будет проблем, которые мы совместно не сможем разрешить между собой»621. Риббентроп с гордостью писал: «Я сделал тонкий намек на возможность заключения с Россией соглашения о судьбе Польши»633.
Важно было соблюсти германское достоинство, что, по мнению Риббентропа, должно было побудить советских руководителей ухватиться за предоставившуюся возможность — берите нашу дружбу, пока даем. «Я вел беседу, не показывая, что мы торопимся»623. Молотов поймал немецкого коллегу на этой тактике и принял неторопливый темп переговоров. Это вполне соответствовало советским интересам. Но для немцев промедление было смерти подобно. 11 августа в СССР прибыла англо-французская военная миссия.
В тот же день, 11 августа, Сталин, обсудив сложившуюся ситуацию на Политбюро, дал добро на усиление контактов с Германией. Ему нужно было стимулировать таким образом западных партнеров. Пусть союзники знают, что им следует торопиться.
В августе и Великобритания и СССР вели секретные переговоры с Германией за спиной Франции. Но о советских переговорах она знала. Французы «считали эти переговоры дипломатической тактикой, ведущейся с целью использовать их как средство давления на Париж и Лондон, чтобы привести их к заключению тройственного соглашения иа советских условиях».
Другими словами, все было известно — и цели, и средства, и пути их достижения. Поражает только, почему, зная обо всем этом, Франция ничего не предприняла, чтобы предотвратить запланированный таким образом ход событий. Может быть, потому, что во Франции не знали коварства и злодейства Сталина?»624, — недоумевает 3.С. Белоусова.
Вот оно, оказывается, в чем дело. Все знали, но не верили, что Сталин позволит себе в отношении французов «злодейское коварство». В действительности французы, как и англичане, вовсе не считали Сталина джентльменом, да и сами давно вели себя не по-джентльменски. Они хотели натравить одного злодея на другого, не останавливаясь н перед коварством. Причины провалов политики — не в моральных сентенциях, а в ошибках при холодном и циничном расчете.
Расчет англичан строился иа том, что Гитлер может договориться с Великобританией и ие может с СССР. Расчет французов — на том, что Сталин может договориться с Великобританией и Францией, но ие с Гитлером. Расчет Гитлера делался на то, что Запад не решится на войну, и поэтому важнее договоренность со Сталиным. Расчет Сталина строился иа противоречиях между двумя группами империалистов. Заключить соглашение можно с теми, кто больше даст для СССР.

Пакт ч.3

admin — Fri, 15 May 2009 16:14:06 +0000

Была ли альтернатива Пакту, и в чем она конкретно заключалась? Альтернативы в истории есть практически всегда. Но не все они ведут к лучшим последствиям.
Консервативно-державная историография, отстаивающая повсеместную правоту «советской цивилизации», настаивает на бе-зал ьтернативностн пакта. Либерально-западническая литература доказывает возможность продолжения переговоров об англо-франко-советском союзе. Как мы видели, успех этих переговоров был невозможен в дни, оставшиеся до намеченного Гитлером нападения на Польшу. Сдвиг в настроениях французских политиков ничего не решал, так как эволюция британской позиции была медленной — Чемберлен играл на двух досках: французской и немецкой.
М.И. Семиряга предлагает целых три альтернативы Пакту. Первый путь: затягивание переговоров с Германией при продолжении переговоров с англичанами и французами. Мы видели, что это было чревато прежде всего англо-германской договоренностью или вовлечением СССР в германо-польское столкновение без возможности оказать Польше эффективную помощь в первые дни войны (а затем это вталкивало СССР в описанную выше стратегическую ловушку). Второй путь: если Великобритания, Франция и Польша так и не пошли бы на разумный компромисс, все же заключить договор с Германией, включив в него право аннулировать договор в случае агрессии Германии против третьей страны. Но прн чем тут «если»? Польша свою позицию менять не собиралась. Следовательно — предлагаются переговоры с Германией на неприемлемых для нее условиях (зачем Гитлеру пакт, который будет разорван 1 сентября). Это — тот же первый путь «затягивания». Оба первых пути выводят на третий путь — ни с кем договоров не заключать. В этом случае, по мнению М.И. Семиряги, «Советский Союз сохранял бы подлинно нейтральный статус, выигрывая максимально возможное время для лучшей подготовки к будущей неизбежной войне»672. Эта логика поразительно напоминает оправдания советских идеологов по поводу Пакта. Он помогал оттягивать войну. Только вариант Семирягн очевидно слабее, поскольку оставляет широкие возможности для антисоветского англо-германского сближения за счет СССР, нового Мюнхена н направления агрессин на Восток. Впрочем, сам М.И. Семиряга перечеркивает все свои три альтернативы Пакту таким заявлением: «Конечно, рассчитывать на подобные альтернативные решения можно было только в случае уверенности в том, что Германия при отсутствии договора с СССР не нападет на Польшу»673. Очевидно, что никто таких гарантий дать не мог. Но если бы Германия не напала на Польшу, она могла договориться с Западом, что для СССР было бы не лучше. Таким образом, рассуждения М.И. Семнрягн в поддержку «альтернатив» скорее убеждают в оправданности Пакта.
Альтернатива подписанию Пакта была. Но, как мы видели, это было не заключение англо-франко-советского союза. До нападения Германии на Польшу шансов на это не было. А после нападения СССР было невыгодно вступать в войну, которая начинается с поражения одного из союзников. СССР мог остаться нейтральным и не принять участия в разделе Польши. Это означало возвращение к стратегии «третьего периода», уход в глухую оборону в ожидании, когда столкновение «империалистических хищников» приведет к революциям. Но в первые годы войны ничего, способствующего революциям, не происходило. Поэтому альтернатива «глухой обороны» была весьма рискованной. Выбор времени удара по СССР оставался за противником. Момент начала советско-германской войны удалось бы отодвинуть на несколько лет — пока Гитлер не расправится с Францией н Великобританией. А затем СССР остался бы один на один с объединенной Гитлером фашистской Европой н Японией, опирающейся на ресурсы Китая н Иидни.
Сталин предпочел другой вариант, вытекавший из традиционной европейской политики, — участие в разделах, усиление своих стратегических позиций перед будущим столкновением. Специфика XX века заключалась в том, что борьба велась не просто за польское или даже французское наследство, а за наследство глобального рынка и глобальной системы колониального господства европейских держав. Судьба всего мнра была ставкой в борьбе нескольких бюрократий, усилившихся в результате выхода индустриального общества на государственно-монополистический уровень развития.
Предопределял ли Пакт начало войны в Европе?
И Муссолини, и Вайцзекер, и Шуленбург считали, что пакт поможет достичь нового Мюнхена. Теперь-то англичане станут сговорчивее. И полякам не на что надеяться. По свидетельству Вайц-зекера, после Пакта даже Гнтлер «полагает, что поляки уступят, и снова говорит о поэтапном решении. После первого этапа, считает он, англичане откажут полякам в поддержке»674. Но фашистские руководители недооценивали самоуверенности польских политиков. Посол в Париже Ю. Лукасевнч утверждал: «Не немцы, а поляки ворвутся вглубь Германии в первые же днн войны!»675.
Современные авторы не перестают спорить об ответственности СССР за начало войны. И здесь не обходится без крайностей. Утверждения о том, что «СССР стремился предотвратить Вторую мировую войну»676, столь же продиктованы идеологией авторов, как и утверждение, будто «Сталин начал Вторую мировую войну»677. Первое утверждение совершенно игнорирует коммунистическую идеологию, которой был лнчно привержен Сталин. Для него война между империалистами была положительным фактором, так как ослабляла противника. Важно, чтобы СССР не был втянут в войну до тех пор, пока империалисты не ослабят друг друга. Уже на XVIII съезде преспокойно говорилось, что новая мировая война уже идет. В то же время Сталин (в отличне от Чемберлена) отлично понимал опасность гитлеровской экспансии и предпочитал до августа 1939 г. сдерживать ее всеми возможными методами, включая силовые. Когда действия героев Мюнхена показали Сталину, что предотвратить захват Гитлером Польши не удастся, Сталин предпочел отгородиться от гитлеровской экспансии хотя бы на время. А будет за пределами его сферы влияния война или нет —дело Гитлера н Чемберлена. Гнтлер и Чемберлен предпочли войну, что не огорчило Сталина, хотя он н не был инициатором этого их решения. Нужно было вырабатывать свою стратегию в условиях неизбежной перспективы столкновения с Гитлером.
Вопрос о том, начнется лн новая война в Европе, решался всю неделю, последовавшую за пактом Молотова—Риббентропа.