Мир на краю

Этакратия вступает в сложные отношения с другими элитами — и союзные, и конкурентные. Этот класс (применительно к Советскому Союзу его иногда называют «новым классом», хотя этакратия — самый старый класс на планете, старше феодалов), как и любой другой, состоит из нескольких слоев. Классическая этакратия, выстроенная в четкую структуру чиновничьей иерархии, — это бюрократия. Но пока эта крат ические слои идут к власти, отрываются от породившей их общественной почвы, они напоминают ее — и мелкую буржуазию, и интеллигенцию, и маргинальные слои общества. Но есть одно отличие, которое выдает формирующуюся этакратию, — стремление к технологическому переустройству общества правящей группой, технократизм. Технократия — потеици- альиая бюрократия, которая придает бюрократической массе порыв модернизации и авторитарного переустройства.
Нацизм при всей своей нерациональности и абсурдности идей 'был техиократичен, ои стремился перестроить Германию по образцу военного производства, а затем силой переделать таким же образом и весь мир. Но, в отличие от большевизма (другого варианта технократии), нацизм стремился использовать для воплощения в жизнь своих планов потенциал капиталистических управленцев, по своим жизненным установкам близких технократии. Гитлер считал, что немецкие предприниматели — не «спекулянты» (как «еврейский капитал»), а организаторы производства. Он стремился к синтезу капиталистической и партийной маргинально-технократической олигархий в единую государственную элиту, но при подчиненной роли бизнесменов, Чиновник обладал экономической властью как «фюрер» производства, а не как его собственник. Нацисты создали один из вариантов государственно-монополистической индустриальной системы, которая по своей сути была близка к рузвельтовским США. Это индустриально-этакратическое общество, в котором буржуазия была огосударствлена и поэтому играла подчиненную роль в отношении партийно-государственной бюрократии, частью которой являлась.
Государственное регулирование помогло выйти из экономического кризиса. Начался экономический подъем, безработица уменьшилась с 6 до 1 миллиона, расширилось дорожное строительство, Но главным экономическим двигателем Германии стала подготовка к войне. Сразу после прихода к власти Гитлер предложил своим генералам разработать смелую программу перевооружения, которая игнорировала бы Версальские соглашения. Раньше германские военные разработки в обход Версаля велись на советской территории, но теперь отношения с СССР испортились, и перевооружаться приходилось на своей территории. Новая германская техника уже родилась в чертежах, но практически пока не могла быть опробована.
Готовясь к войне, Германия стала переходить к экономической автаркии. Началось производство сырья, которое могло понадобиться в случае войны. Были построены предприятия по производству синтетического горючего и каучука. Но это — на крайний случай. Для большой войны собственного горючего хватить ие могло.
Изгоями германского общества стали евреи. Они подвергались ежедневным унижениям. Им запрещалось заниматься свободными профессиями, их изгоняли из университетов и снимали с государственных должностей. Был объявлен бойкот магазинов, принадлежавших евреям. В 1938 г. эти магазины были разгромлены.
До начала Второй мировой войны нацистская Германия вовсе не была изгоем мирового сообщества. Там проводился социально-экономический эксперимент, во многом напоминавший меры Рузвельта в США и Сталина в СССР, причем сталинская первая пятилетка, вызывавшая сочувствие западных интеллектуалов, была связана с гораздо большими разрушениями и жертвами. Конечно, и рывок в СССР был больше. Но Гитлер вывел Германию из, казалось бы, беспросветного кризиса, справился со многими бедами Великой депрессии. Лидер британских либералов Ллойд Джордж посетил Гитлера и назвал его великим человеком. Конечно, он не видел концлагерей, но в середине 30-х гг. они были еще значительно скромнее, чем во время войны, напоминая каторжные заведения в европейских колониях (но у Германии не было колоний, и своих «смутьянов» приходилось держать поблизости от столицы). В лагерях содержалось 20—30 тыс. человек, что тоже не могло шокировать европейскую публику, заставить ее примерить немецкую колючую проволоку на себя.
В 1936 г. в Берлине была проведена Олимпиада. По случаю массового притока иностранцев с улиц исчезли вывески «евреи нежелательны». Но и они вряд лн возмутили бы большинство американских болельщиков, которые привыкли к «нежелательности» негров, Западная цивилизация до Второй мировой войны была настолько пропитана шовинизмом, ксенофобией, расизмом, презрением к «низшим расам», что Германия на этом фоне выглядела почти прилично. Связь экономической политики нацистской тоталитарной бюрократии с приготовлением-к войне была незаметна и умело прикрывалась миролюбивой демагогией фюрера. Но, как и в случае с США, экономическое чудо Гитлера было обречено на быстрое завершение без постоянной подпитки военно-промышленного комплекса. А разрастание этого комплекса имело смысл только с перспективой большой войны.
При всем социально-экономическом сходстве с рузвельтовскп-мн США, нацистская Германия принципиально отличалась от них по своей социально-политической структуре. Гитлер создал радикальный вариант фашизма, превосходивший по репрессивности даже Италию. Эта система называется тоталитаризмом,
Западная историография со времен X. Ареидт, К. Фридриха и 3. Бжезинского использовала этот термин, чтобы подчеркнуть сходство фашистских и коммунистических режимов, перечисляя их общие черты: господство одной массовой партии с харизматическим лидером во главе, единая общеобязательная идеология, монополия государства на средства массовой информации и на вооружения.
террористический полицейский контроль и централизованный контроль над экономикой-73. Этот классический перечень подвергался справедливой критике специалистов. Определение через перечисление всегда уязвимо — автор выпячивает признаки, на которые хотел бы обратить внимание, скрывая наличие (или отсутствие) причинно-следственной связи между ними. Недаром студенты-политологи так мучаются с определением тоталитаризма по Бжезинскому — вместо того, чтобы понять суть явления, приходится запоминать признаки. Причем нельзя добавить лишний признак нацизма — его может не быть в СССР, зато ои может «найтись» в США. Такова участь всех идеологических концепций.
Однако не будем раньше времени хоронить термин «тоталитаризм» — он может пригодиться для познания реальности. Германский нацизм н даже итальянский фашизм — это не обычные диктаторские режимы, также как и сталинский режим в СССР. За вычетом сталинизма это обстоятельство признавала и коммунистическая историография: «Разница между фашистским и авторитарным государствами в том, что фашистское реализует авторитарный принцип во всех областях общественной жизни, не только в государственном аппарате, но и в партии, в массовых организациях, в литературе, искусстве, науке и т.д. В таком государстве нет автономно существующего гражданского общества. Все граждане — солдаты государства, они обязаны подчиняться и соблюдать его принципы, выполнять его приказы»27"1, — писал Ж. Желев.
Если вернуть в поле рассмотрения сталинский режим и подобные ему коммунистические режимы, то можно сформулировать общее определение тоталитаризма: крайнее проявление авторитаризма, при котором правящаи элита осуществляет полный (тотальный) контроль над легальной жизнью общества. Конечно, ни один тоталитарный режим не в состоянии создать тоталитарное общество, в котором все граждане полностью подчинялись бы правящей олигархии. Но тоталитарный режим запрещает любую несанкционированную деятельность, делает ее нелегальной и в случае обнаружения уничтожает любые неразрешенные им общественные структуры. И при Гитлере, и при Сталине самоуправляемая общественная жизнь могла существовать только в глубоком подполье.

За короткое время нацисты создали режим тоталитарного подчинения всего'общества фюреру. Любое недовольство подавлялось полицией, службой безопасности (СД) и тайной политической полицией (гестапо). В тюрьмах и концентрационных лагерях сидели сотни тысяч людей, тысячи противников режима были казнены. Нацисты сплачивали нацию, натравливая немецкое большинство на еврейское меньшинство. Критиковать нацизм теперь можно было исключительно из-за границы.
Однако только с помощью террора было невозможно решить вставшие перед страной проблемы. Германия, так же как и США, перешла к государственному регулированию экономики. Создавался германский вариант государственно-монополистического индустриального общества. В 1933 г., почти одновременно с реформами Рузвельта в США, все предприятия Германии были объединены в монополистические группы, подчиненные Генеральному совету германского хозяйства. Было создано 6 имперских групп, подразделявшихся на 44 экономические группы и 350 отраслевых. В совет, который подчинялся министерству экономики, вошли крупнейшие предприниматели. Система, которая осуществляла отраслевое регулирование, дополнялась территориальной. Была создана имперская Хозяйственная палата во главе с высокопоставленным менеджером А. Пичем, которой подчинялись региональные палаты. Во главе каждой, за исключением Баденской, стояли крупные менеджеры или собственники капиталистических корпораций. Но во главе баденской уже стоял премьер-министр Келер. Затем число чиновников в хозяйственном руководстве росло, а менеджеры капитала становились менеджерами фюрера. Капитал был подчинен чиновничеству, которое, однако, было существенно дополнено представителями капитала. В 1936 г. был принят план экономического развития Германии. Государственное регулирование определяло важнейшие решения «капитанов индустрии»-67. Предприниматели вступили в НСДАП и были назначены «фюрерами» своих предприятий. Те предприниматели, которые осмеливались «фрондировать», ссылаясь на свои былые заслуги перед фюрером, могли лишиться собственности. Так, в 1939 г. собственность одного из основных спонсоров Гитлера Ф. Тиссена, бежавшего из страны, была конфискована и передана в состав государственного концерна «Герман Геринг».
Этот концерн был создан в 1937 г. как результат принятия плана экономического развития. Дело в том, что к этому времени представители крупного капитала уже проявляли недовольство политикой фюрера, но делали это осторожно, путем тихого саботажа. План, ориентированный на создание мощной военной экономики, предусматривал освоение рудных месторождений Германии, что «стальной король» Тиссен и его коллеги считали невыгодным. Что же, раз никто не хочет осваивать эти месторождения иа коммерческой основе, освоение будет проводиться за счет налогоплательщика. Был создан государственный концерн во главе с Герингом и его имени. Через два года в его руки перешли предприятия нелояльного Тиссена.
«Герман Геринг» был ядром государственного сектора, в который входило 1085 предприятий, из которых 61 были имперскими, а остальные принадлежали регионам и муниципалитетам. Бюрократия занималась организаций производства на всех уровнях.
Рабочие должны были беспрекословно подчиняться как предпринимателям, так и другим «фюрерам». Рабочий день вырос до 12— 14 часов в день. Место работы каждого определялось государственными органами. Генеральный совет, министерства и их подразделения устанавливали планы развития производства, цены на продукцию, рынки сбыта. Печатавшиеся правительством деньги не были обеспечены достаточным количеством товаров, поэтому распределение проводилось по карточкам. Зарплата устанавливалась по соглашению с руководством Немецкого трудового фронта — единого профсоюза, в котором должны были состоять все рабочие и работодатели. Немецкий трудовой фронт руководил также специальной организацией по проведению досуга рабочих, которая называлась «Сила через радость». Даже дети должны были состоять в нацистской молодежной организации «Гитлерюгенд». Писатели и художники, оставшиеся в стране, были объединены в нацистские союзы и под надзором фюреров прославляли новый порядок и творили новую «арийскую культуру».
Преследованию подвергалось любое инакомыслие, включая преобладающие христианские конфессии страны. Над средствами массовой информации был установлен прямой контроль государства, который заменил контроль со стороны финансовых структур. Консервативное образование бьшо модифицировано в соответствии с нацистскими идеями.
Гитлер, который в юности был художником, любил классические формы искусства, похожие иа римские. В результате художники, архитекторы и скульпторы работали в так называемом,«имперском стиле», основанном иа прославлении физической мощи и внешней, биологической красоты. Миллионы книг, газет, журналов, а также радио, кино и только что появившееся телевидение прославляли вождей нацизма. Большинство немцев верило этой пропаганде, потому что их жизнь несколько улучшилась.
Однако это улучшение было не безусловным. Так, если в разгар депрессии в.1932 г. зарплата рабочих в пересчете на американскую валюту составляла 20,4 цента в час, то в 1936 г. — 19,5 цента (и это — с учетом падения доллара). Эксплуатация труда стала более интенсивной, но это отчасти компенсировалось системой социальных гарантий. Зато высшие слои общества очевидно выиграли от гитлеровской политики. Доля рабочих в доходах упала с 56,9 до 53,6%, а доля доходов с капитала выросла с 17,4 до 26,6%.
Еще более серьезный удар был нанесен по мелкой буржуазии. В октябре 1937 г. была проведена «юридическая реформа акционер-пых обществ». Ликвидации подлежали все фирмы с капиталом менее 100 тысяч марок, а основывать можно было организации с капиталом только свыше 500 тысяч. «Этот закон ужасающим образом способствовал умиранию экономически самостоятельной средней н мелкой буржуазии»26". В 1931 г. в Германии было 2720 фирм с капиталом менее полумиллиона марок, в 1936 г. это количество уже упало до 1445, а после реформы к 1939 г. —до 526. Гитлеровский режим ясно показал, что он является представителем интересов мел-кон буржуазии в той же степени, в какой государство СССР было выразителем интересов пролетариата —в самой минимальной. Но этим нацизм еще не доказал, что является представителем крупного капитала, который в принципе нормально сосуществует с мелким. Искусственное сокращение числа рыночных субъектов, упорядочение и монополизация производились в интересах другого социального слоя. Далеко не всегда государство становилось на сторону предпринимателей даже в важных для них вопросах отношений труда и капитала: «Весной 1934 г. в споре Тиссеиа с главой Немецкого трудового фронта Леем, который настаивал на праве «доверенных лиц труда» определять уровень зарплаты, Гитлер принял сторону последнего»264. Не считать же после этого нацистское государство «рабочим». Оно защищало не капитал, и ие труд, а свои собственные интересы, связанные с равновесием между трудом и капиталом.
Каков был социальный характер возникшей в Германии системы, какая сила определяла ее развитие? Какмы видели, марксистские авторы разыскивают ее в буржуазии — мелкой или крупной. Если не мелкая, то крупная. «При всем этом классовая роль фашизма во всех странах, в которых ему удалось прийти к власти, была вполне определенной. Установленная фашистами специфическая форма государственно-монополистического капитализма обеспечивала сохранение социальных, политических и экономических позиций господствующего класса. То обстоятельство, что определенные круги буржуазии, в том числе и монополистической, иа различных этапах проявляли большее или меньшее недовольство функционированием этой экономической системы, свидетельствовало лишь о том, что даже в условиях всеобъемлющего государственно-монополистического регулирования противоречия между различными группами буржуазии и внутри монополистического капитала не исчезают»270, — считает А.А. Галкин. Из этого фрагмента видно, как автор «отмахивается» от возражений, о сути которых ему приходится умалчивать. Слишком уж «прижал» нацизм буржуазию, чтобы назьшать его буржуазным режимом. И саму буржуазию приходится осторожно называть господствующим классом, хотя господствовать может ие только она. При этом А.А. Галкин даже не задается «крамольным» вопросом-, а может быть, это не противоречия «внутри» капитала, а между группами капитала и еще каким-то другим «господствующим классом»?
Трудности, с которыми сталкивается марксистская историография при выяснении сущности тех или иных режимов, заключается в том, что она не видит самостоятельной роли государства, считая его «выразителем интересов» каких-то иных классов — то феодалов, то буржуазии, то пролетариата. Между тем государственное чиновничество и стремящаяся стать им элита партий имеют самостоятельные интересы, которые не совпадают с интересами капитала, даже если капитал и спонсирует политиков или платит взятки чиновникам. Все сложнее. Так же, как в США Рузвельта, в СССР, в фашистской Италии, господствующим классом в нацистской Германии стала этакратия.

1 июля Гинденбург поблагодарил Гитлера за «решительное и доблестное личное вмешательство, которое помогло удушить измену в зародыше и отвратить от немецкого народа великую опасность»264. Старая правящая элита была довольна, ее права были ограждены от угрозы «второй революции», то есть антикапиталистического переворота. Бизнесмены не знали, что Гитлер приготовил капиталу свой вариант преобразований.
Никто не мог более перечить Гитлеру. 2 августа умер 86-летний Гинденбург. Правительство без всяких выборов тут же поменяло конституцию, совместив полномочия канцлера и президента в одном лице. Гитлер был объявлен пожизненным президентом и фюрером (вождем) германского народа. 19 августа это решение было подтверждено на референдуме — излюбленное средство диктаторов фальсифицировать народное мнение. Нацистский переворот, начавшийся с поджога рейхстага, завершился. Никто не оказал ему серьезного сопротивления. А ведь еще недавно Папен, конструируя новое правительство, окружил фюрера множеством либерально-конституционных и традиционно-консервативных сдержек и противовесов. «Ни Папен, ни кто-либо другой, кроме Гитлера, не отдавал себе полного отчета в необъяснимой податливости тогдашних институтов— армии, церкви, профсоюзов, политических партий, а также широких средних слоев, настроенных не в пользу нацистов, и высокоорганизованного пролетариата, которые, как мрачно констатировал много позднее Папен, «сдались без боя».
Ни один класс, ии одна группа лиц, ни одна партия ие может снять с себя вину за отречение от демократической республики и за приход Адольфа Гитлера к власти. Кардинальная ошибка немцев, настроенных против нацизма, заключалась в том, что они не объединились для борьбы с ним»365, — считает У. Ширер, игнорируя и активное сопротивление нацистам слева, и массовый террор против противников нового режима позднее, и действия тех политиков, которые пытались остановить продвижение нацистов к власти. Если бы к власти в Германии пришли коммунисты, У. Ширер мог бы с тем же успехом обвинять социал-демократов в том, что они не сплотились с Гитлером против коммунистической угрозы. Но реальная история не красится в черно-белый цвет. Ответственность за приход Гитлера к власти несут не только люди, ио и социальное устройство, допустившее обнищание большинства населения, и политическая система, противоречиво совмещавшая демократические нормы и авторитарное ядро — произвол президентской власти, который мог обеспечить тоталитарное перерождение республики. Гитлер воспользовался недемократическими, но конституционными правилами игры, опираясь иа отчаяние праворадикальных масс, па чувство уязвленного национального самолюбия немцев, на эгоизм консервативных политиков. Но не на всех жителей Германии, как пытается представить дело Ширер.
Он считает причиной победы нацистов отсутствие политически сильного среднего сословия, которое составляет основу демократии во Франции, Англии и США266. Парадоксальное мнение, если учесть, насколько важную роль в германской политике последние два столетия играл слой бюргеров. Многочисленное среднее сословие было весьма активно в годы кризиса, в том числе и в Германии. Так, «Боевая лига предпринимателей среднего сословия» стала одной из самых радикальных нацистских организаций. У. Ширер неоднократно сам упоминал об этом в своей книге, но либеральная доктрина оказалась важнее для него. Он не заметил, что большая часть среднего сословия, германского мещанства, поддержала вовсе не демократию, а нацизм. Сложись обстоятельства иначе в США, оно и там могло бы качнуться к праворадикальной альтернативе. Такую возможность рассмотрел в своей книге «У нас это невозможно» Льюис Синклер. Косвенно это признает и сам У. Ширер, осуждая «затхлую» эпоху Кулиджа, режим которого базировался не только на мощи монополий, но и на среднем сословии. В контрасте с собственными впечатлениями юности постаревший Ширер воспевает консерватизм, забывая, что Гитлера к власти привели именно консерваторы Папен йТинденбург. В эпоху кризиса консерватизм скатывается в реакцию. А в США и Франции ситуацию спасли отнюдь не консерваторы.
В одном У, Ширер прав: средний класс — ключ к пониманию социально-политических перемен начиная с 20-х гг., когда завершилась эпоха «пролетарских революций» в Европе. Именно его ориентации определяют направление перемен. Но принципиально важно то, что средний класс не является единым. Он — средоточие противоречий развитого индустриального общества. Источником пополнения средних слоев являются полюса социальной системы — рабочие верхи и маргинальные слои, с одной стороны, и консервативное мещанство и привыкшие к монополизму административные кадры — с другой. Лозунгом одних является демократия, права, самоуправление, гражданское общество. Со временем оии формируются в самостоятельную социальную силу, инициирующую социальное творчество, Лозунг других проще: порядок. Мещанство является надежной опорой авторитаризма, перерастающего в тоталитаризм.

Главное требование президентского окружения к Гитлеру меморандум формулировал так: «Экономика должна почувствовать себя в полной безопасности»360. Под экономикой имелся в виду капитал. Гитлеру срочно нужно было заручиться согласием Гинденбурга на ликвидацию многопартийной системы. И канцлер делал для этого все. Его речи были консервативны, как никогда. Гитлер стремится успокоить и национальный бизнес: «Сейчас много говорят об экономике — об экономике частного предпринимательства и кооперативной экономике, социализированной и частнособственнической. Поверьте мне, в экономике решающим фактором являются не теории, а эффективность»261. При этом ликвидация Веймарской республики шла полным ходом, и это не могло не импонировать монархисту Гинденбургу. В отличие от консерваторов, обеспокоенных разгулом насилия и разгромом даже консервативных организаций, Гннденбург в целом одобрял политическую перестройку Гитлера. В конце концов президент «сдал» своих друзей националистов, и 21 июня 1933 г. штурмовики и полиция оккупировала штабы НННП. 29 июня ее лидер Гугенбергс возмущением покинул правительство. Соотношение сил в правительстве изменилось. НННП «самораспустилась». 14 июля был принят закон, по которому НСДАП оставалась единственной партией в стране, Бывшие консерваторы вступали в нее. Теперь большинство членов правительства состояли в НСДАП. Все чиновники теперь могли назначаться только с согласия организаций НСДАП. Но за это и они, и президент, и руководство рейхсвера, стоявшее за президентом, требовали от Гитлера одного — очистить партию от радикалов.
Положение фюрера все еще не было прочным. Лейпцигский процесс кончился провалом обвинения против коммунистов. Следовательно, военно-аристократическая верхушка все еще могла обвинить нацистов в поджоге. Ценой освобождении Гитлера от обвинения в поджоге было очищение НСДАП от радикалов.
Режим имел две стороны. Формальную — конституционную и законную, основанную на растущих тоталитарных институтах и учреждениях, и теневую, основанную иа непредсказуемом терроре коричневорубашечников, число которых достигло двух миллионов. Германская элита и рейхсвер были обеспокоены этой ситуацией. Они готовы были поддерживать фюрера, только если он гарантирует порядок и дисциплину, основанную на господстве элиты, а не уличных банд.
Укрепление диктатуры быстро пришло в противоречие с требованием лидеров «штурмовиков» выполнить партийную программу и совершить революцию, направленную против капиталистов. Рем требовал проведения «второй революции», превращения национальной революции в национал-социалистскую — в соответствии с идеями Штрассера. Им сочувствовал и Геббельс, но он не готов был действовать вопреки Гитлеру.
«Вторая революция» не входила в планы Гитлера, который уже давно опирался иа крупный капитал. Фюрер запретил «Боевую лигу предпринимателей среднего сословия», которая устраивала погромы в крупных магазинах. Гитлер заговорил о поддержании порядка, о том, что нельзя отталкивать предпринимателя, если он хорошо ведет дело: «История будет судить о нас не по тому, много ли экономистов мы отстранили и посадили в тюрьмы, а по тому, сумели ли мы обеспечить людей работой»262 . Прагматики, выдвинувшиеся в недрах тоталитарных движений, с подобных слов начинают отход от идеалов, которые оправдывали кровавый приход к власти. Эти слова беспокоили левое крыло партии: за что боролись?
Активность штурмовиков раздражала не только консерваторов, ио и нацистскую верхушку. Начальник гестапо Р. Дильс докладывал: «Активизация берлинских СА наэлектризовала самые отдаленные районы страны. В больших городах, где полномочия полиции были переданы лидерам местных СА, революционная активность охватывала буквально всю округу.
В Силезии, Рейнлаиде, Вестфалии и Руре несанкционированные аресты, неподчинение полиции, насильственные вторжения в общественные здания, погромы, ночные налеты начались еще до поджога рейхстага в конце февраля»263.
Рем считал, что штурмовики должны стать ведущей революционной силой, которые начнут коричневорубашечную «атаку на капитал», которые превратятся в новую революционную армию, смогут отодвинуть в сторону заскорузлое прусское офицерство и повести революционную войну против Версальского мира. Германия уже имеет двухмиллионную армию в коричневых рубашках, в то время как Версальский договор разрешает ей только 100 тысяч солдат в шинелях. Правда, боевые качества штурмовиков Рем явно переоценивал. Гитлер предпочитал союз с рейхсвером и был готов пожертвовать своими партайгеиоссе ради этого. Тем более что планы Рема шокировали не только офицерство и генералитет, но и главу военной иерархии президента Гинденбурга. А пока власть Гитлера все еще имела своим источником волю президента. Военная верхушка дала понять-Гитлеру, что поддержит его на пост президента только при условии решения проблемы штурмовиков. 21 июня Гинденбург потребовал от Гитлера исправить положение, которое привело к напряженности в стране, В противном случае президент пригрозил передать власть армии. Это создавало бы новые возможности для генерала-политика Шлейхера и его комбинаций. Власть Гитлера снова повисла на волоске, Армия пришла в состояние боевой готовности.
В этих условиях Гитлер предпочел поверить своему руководителю личной охраны СС Гиммлеру, что Рем готовит мятеж. В начале июня Гитлер распустил СА в отпуск до конца июля. Рем подчинился. Возможно, он и подозревал, что Гитлер что-то готовит, но в случае чего можно было вынуть козырную карту поджога рейхстага. Но эта карта была на руках не только у Рема. Гитлер предпочел умиротворить военные круги и убрать Рема, похоронив таким образом и тему поджога, и соперников. Было решено подавить «мятеж» отпускника.
В ночь иа 30 июня 1934 г. отряды СС нанесли внезапный удар по штабам СА и уничтожили до 1500 штурмовиков во главе с Ре-мом. Эта резня получила название «иочь длинных ножей», хотя расстрелы продолжались еще два дня. За компанию были убиты Шлей-хер и Штрассер — они все еще представляли угрозу как возможная альтернатива Гитлеру. Армия «разменяла» Шлейхера иа Рема. Убийства затронули и аппарат Папеиа (у него изъяли какие-то бумаги — кто только не собирался шантажировать Гитлера!), а самого его отправили посланником в Вену. Гитлер обрубал все пути развития Германии, кроме своего.
Таким образом, в «иочь длинных ножей» Гитлер решил три задачи — успокоил армию разгромом штурмовиков, уничтожил инициаторов национал-реформизма и припугнул консерваторов. После этого они уже не рисковали шантажировать фюрера. Президенту ничего не оставалось, как сделать однозначную ставку на канцлера.

Димитров взял свою защиту на процессе в собственные руки, препирался с судьей, излагал принципы коммунистического движения с трибуны, ругался со свидетелями-нацистами. Он полностью поддержал версию о том, что Ван дер Люббе не мог поджечь рейхстаг в одиночку, обвинив в поджоге нацистов: «Из тайного союза между политическим безумием и политической провокацией возник поджог рейхстага»255. Взбешенные противники проговаривались в том, что дело шито белыми нитками: «Ваша партия — это партия преступников, которую надо уничтожить! — кричал Геринг Димитрову на процессе. — И если на следственные органы и было оказано влияние в этом направлении, то они были направлены по верным следам»256.
Благодаря напористой защите, предпринятой Димитровым, обвинение это с треском провалилось. Конечно, при тоталитарном режиме суд мог принять любое решение, но Лейпцигский процесс происходил еще не в тоталитарной Германии, и, как мы увидим, осуждение коммунистов было выгодно не всем даже в правящих кругах. Болгарские коммунисты 23 декабря 1933 г. были оправданы и после некоторых колебаний высланы в СССР. Ван дер Люббе, признавший своеучастие в поджоге, был казнен. Оправданные немецкие коммунисты так и остались в тюрьме.
Геринг убеждал коллег по кабинету в том, что Димитрова нужно оставить в немецком лагере. Но коллеги, не желая еще сильнее осложнять отношения с СССР, который принял болгарских коммунистов в свое гражданство, решили отпустить Димитрова. Как мы увидим, свою роль могли играть и мотивы борьбы в правящих кругах. 27 февраля 1934 г. Димитров с триумфом прибыл в СССР.
Поскольку стало ясно, что коммунисты ие помогали Ван дер Люббе поджигать рейхстаг, то все аргументы, собранные против сообщников поджигателя, обратились против нацистов. За рубежами Германии об этом говорили и коммунисты, и социал-демократы, и либералы.
Только на Нюрнбергском процессе в 1945 г. генерал Гальдер рассказал, как Геринг хвастался в 1942 г,: «Уж кто-кто, а я действительно знаю все про рейхстаг, потому что я поджигал его!»257 Но на Нюрнбергском процессе Геринг отрицал свое участие в поджоге до конца. Судя по показаниям ординарца Рема Крузе, которые он дал тому же трибуналу, Геринг мог дать лишь общую санкцию на поджог, а инициатива провокации принадлежала Рему. Тот направил для поджога 23 штурмовика. Крузе утверждал, что Рем шантажировал Гитлера — правда о поджоге могла разрушить карьеру фюрера. Никто из посвященных в тайну ие пережил «ночи длинных ножей», кроме Крузе, бежавшего в Швейцарию.
Ваи дер Люббе уиес в могилу тайиу своих взаимоотношений с нацистами. Следствие установило, что последнюю ночь он провел в ночлежке в Генигсдорфе, пригороде Берлина с репутацией «нацистского», в обществе малознакомых людей.
Это само по себе еще ие доказывает, что голландец выполнял заказ нацистов. Тем более что сам он, в отличие от, скажем, убийцы Кирова Николаева, до конца отрицал причастность к своему преступлению еще кого-либо. Высказывания Ван дер Люббе о нацизме враждебны, его политическая биография ие позволяет заподозрить в голландце человека, который ценой жизни будет сознательно служить делу нацизма, Следовательно, он не стал бы покрывать нацистов, если бы знал об их помощи в поджоге.
Мог ли Ван дер Люббе не знать, что у него есть помощники? Димитров считал, что это вполне возможно. Теоретически можно предположить, что первые, неудачные попытки голландца поджечь общественные здания (ведомство социального вспомоществования и ратуша) не остались незамеченными. Его собеседники могли выдать себя за единомышленника Ван дер Люббе. Там голландцу могли дать ряд ценных советов о том, как проникнуть в рейхстаг и где лучше всего осуществить поджог. Если Ван дер Люббе считал, что советы ему давали простые рабочие (к тому же — незнакомые), он, в соответствии со своей этикой, мог умолчать об этих разговорах. Во всяком случае, ои был уверен, что в здании действовал один. Но пока поджигатель бегал из комнаты в комнату, его могли незаметно «подстраховать», запалив пропитанные горючим шторы зала...
Немедленно после пожара тысячи коммунистов, включая депутатов, были арестованы. За несколько дней было арестовано 4000 человек, а за март 1933 г. — 25 000. Компартия была разгромлена несмотря на то, что готовилась к переходу в подполье. Германское мещанство активно сотрудничало с нацистами, помогая выявлять коммунистов.
28 февраля был подписан предложенный Гитлером декрет президента «Об охране народа и государства», по которому приостанавливались статьи конституции о гражданских правах, вводилась смертная казнь за вооруженное «нарушение спокойствия». Веймарская конституция давала президенту такие полномочия. Президентская форма правления позволила совершить практически легально государственный переворот, ликвидировавший политический плюрализм и республиканскую систему. По всей стране начались аресты и избиения левых и либеральных политиков, депутатов, активистов.
5 марта в обстановке террора прошли выборы. Несмотря на нацистскую вакханалию НСДАЛ не смогла заручиться большинством голосов избирателей, но все же набрала 44%. Второе место заняли социал-демократы. Но вместе с националистами, получившими всего 52 голоса, 288 нацистских депутатов получали большинство, 9 марта, вопреки конституции, места коммунистов в парламенте были аннулированы, что вплотную приблизило нацистов к заветному большинству в две трети, которое обеспечивало право на конституционные изменения.
23 марта было принят чрезвычайный декрет, в соответствии с которым правительство имело право принимать законы. Против проголосовали только социал-демократы. Недостающие голоса предоставили католики из партии Центра. Прежде они не поддерживали Гитлера, однако их позиция изменилась в связи с обещанием фюрера заключить конкордат с папой. Когда это было ему нужно, Гитлер умел находить компромиссы. После подписания конкордата кардинал Фаульхабер 24 июля 1933 писал Гитлеру: «Германия протянула руку папству, величайшей нравственной силе мировой истории, и это поистине великий благой жест, поднимающий на новую ступень автрритет Германии на Западе, на Востоке и во всем мире»25".
С помощью чрезвычайного декрета Гитлер полностью перестроил политическую систему Германии, покончив с Веймарской конституцией. Были отменены гражданские права и свободы, запрещены оппозиционные партии (формально они самораспустились после того, как несогласные с этим лидеры были арестованы), тысячи социалистов и демократов отправлены в тюрьмы и концентрационные лагеря. Профсоюзы также были разгромлены'и заменены единым «Немецким трудовым фронтом». Местные правительства земель были разогнаны и заменены назначенными из центра рейхскомисса-рами, а затем власть была передана назначенным губернаторам.
Но в правящем блоке единства по-прежнему ие было, и судьба Гитлера все еще висела на волоске. На это указывает составленный в окружении руководителя фракции НННП Э. Оберфорена меморандум, который прямо обвинял нацистов в организации поджога рейхстага. 18 апреля меморандум был распространен в среде правящей элиты и затем попал за границу. Сам Оберфорен отрицал свое авторство, но зарубежные эксперты считали, что меморандум был распространен именно по его инициативе. Меморандум рисовал картину тайной борьбы между нацистами и окружением Гииден-бурга, прежде всего из ННН П и рейхсвера. Подозревая нацистов в поджоге рейхстага, консерваторы начали шантажировать Гитлера. Консерваторы понимали, что в условиях террора НСДАП получит на выборах достаточное количество голосов, чтобы создать однопартийное правительство. Гннденбург опасался, что в этих условиях Гитлер захватит всю власть. На время выборов, опасаясь нападения штурмовиков, президент выехал под защиту рейхсвера, а военизированные формирования «Стального шлема», подчинявшиеся Гугенбергу, заняли центр города, чтобы оказать сопротивление штурмовикам, если они попробуют захватить правительственные здания. В случае попытки Гитлера утвердить свою власть силой, планировалось обвинить его в организации поджога рейхстага и пустить в дело рейхсвер, чтобы разгромить штурмовиков и арестовать нацистскую верхушку. После этого могла быть установлена военная диктатура. Но опасения Гинденбурга оказались напрасными — в ночь после выборов ничего не произошло. Однако консервативные круги потребовали от Гитлера не меиягь соотношение постов в правительстве несмотря на результаты голосования, основанные на провокации. «В случае отклонения этих требований г-н Гитлер, г-н Фрик, г-н Герииг и г-н Геббельс будут, как заявил коротко и ясно военный министр генерал Бломберг, арестованы по подозрению в поджоге»259. Даже если версия меморандума не вполне точна, она объясняет, почему правительство сразу после выборов продолжало работать в прежнем составе. Гинденбургу и военным нужны были гарантии, что к власти не придут радикальные штурмовики, и у них был в кармане хороший козырь против нацистов. По крайней мере, пока не закончен процесс о поджоге рейхстага, открывшийся в Лейпциге. Это может объяснять, почему Димитрову позволили на суде произносить блестящие защитные речи — в германской элите были силы, заинтересованные в провале обвинения коммунистов в поджоге. Тогда можно будет поискать других виновных.

Сбылась мечта — Гитлер возглавил правительство Германии. Но его власть была ограничена — правительство опиралось на неустойчивую коалицию правых партий. Коллеги Гитлера по кабинету надеялись переиграть его сразу после следующих выборов. Папен говорил: «Через два месяца мы так прижмем его к стенке, что ои и пикнуть не посмеет»244.
1 февраля 1933г. Гитлер обратился к немецкому народу, сообщив, что к власти пришло «правительство национальной революции». Гитлер обращался к массовке, которая ждала радикальных социальных перемен в стране. «Поднимаясь выше классовых и сословных различий, оно вернет нашему народу сознание его расового и политического единства, возвратит его к исполнению обязанностей, проистекающих из этого... Германия не должна впасть и не впадет в коммунистическую анархию»245. Успокоив революционную паству, в дальнейшем Гитлер предпочитает говорить уже ие о революционной власти, а о «правительстве национального возрождения». И в этом он был прав — совершалась не революция, а переворот. Однако значит ли это, что переворот не вел к качественным изменениям в системе общественного устройства, что на место буржуазной республики приходила просто буржуазная диктатура? «Круги, которые управляли доступом к власти, сделали ошибку не в том, что они недооценили враждебность к демократической Веймарской республике со стороны Гитлера, — это оии считали достоинством Гитлера, — а ту опасность, которую он нес для консервативной авторитарной прусской традиции, к восстановлению которой они стремились... — комментирует А. Буллок. — Они не сознавали, как далеко был готов пойти тот человек, которого они считали взбалмошным демагогом, чтобы достигнуть своих целей, и какие разрушительные силы он высвободит при этом»246. Задачи Гитлера не сводились к защите буржуазных порядков от коммунизма. Уже 8 февраля он ставил перед правительством свои приоритеты: «Каждое общественно финансируемое мероприятие, направленное против безработицы, следует рассматривать в плане его эффективности с одной точки зрения; будет ли такой проект способствовать превращению немцев в народ, пригодный к военной службе. Такой подход должен доминировать всегда и во всем»247. Гитлер планирует большие государственные затраты для преодоления кризиса, но ие ради помощи бизнесу и безработным, а ради решения задач, которые ставит перед собой само государство. Но для начала это государство следовало избавить от контроля со стороны общества.
Так же как и у Шлейхера, у Гитлера не было парламентского большинства. Чтобы выйти из этого положения, министр-консерватор Гугенберг предложил запретить коммунистов с их 100 мандатами. Идея Гитлеру понравилась, но он приберег ее на потом, а пока объявил о новых выборах 5 марта 1933 г. Что не было позволено Шлейхеру, Гитлеру разрешили. Но принесут ли выборы успех — ведь в 1932 г. они не изменяли обстановку кардинально. Гитлеру нужны были последние выборы Веймарской республики. Он убедил-капитанов индустрии поддержать его предвыборную кампанию, но деньги решали не все. Левые партии и либералы в совокупности по-прежнему вели за собой большинство населения. Перед лицом гитлеровской диктатуры они могли бы объединиться. Нужен был сокрушительный, деморализующий удар по оппозиции.
27 февраля 1933 г. загорелось здание рейхстага. На месте пожара был схвачен поджигатель — беспартийный голландский экстремист Ваи дер Люббе. Люббе оказался в ряду таких террористов, как Гаврила Принцип и Леонид Николаев. Совершая свой отчаянный шаг под действием далеких от реальности представлений, эти люди облегчали развитие событий в совершенно ином направлении, нежели рассчитывали. Среди террористов века Ван дер Люббе, судя по тому, что стало известно к нашему времени, в наибольшей степени оказался марионеткой в чужих руках.
Двадцатичетырехлетний Винсент Ван дер Люббе был политически активным бродягой, каких во время депрессии были миллионы. Каменщик по профессии, он получал небольшое пособие по инвалидности, путешествовал (большей частью пешком) по Европе, общаясь с братьями по классу на интересовавшие его политические темы. Несколько лет Ван дер Люббе состоял в компартии Нидерландов, но вышел из нее, когда партийные товарищи отказались послать его в СССР. С этих пор он критиковал компартию с незамысловатых левацких позиций: «В этой партии мне не нравилось то, что она хочет играть ведущую роль Среди рабочих, вместо того, чтобы самих рабочих допустить к руководству»24".
Полиция застала поджигателя в пылавшем зале заседаний рейхстага, голого по пояс — верхнюю одежду он использовал для переноски огня, не собираясь скрываться. Свои действия Ван дер Люббе объяснял так: «Я хотел привлечь внимание к тому, что рабочий стремится к власти... Рабочие должны были увидеть, что это сигнал к всеобщему восстанию против государственного строя»349. Эта Логика не нова. Подобными мотивами руководствовались бом-бисты конца XIX века. Рассуждения Ван дер Люббе похожи на анархистские, но не соответствуют им. Он стремится к тому, «чтобы здесь возник настоящий рабочий парламент и рабочие управляли-государ-ством»250. Террорист не стремился вредить кому-то лично: «Я же хотел причинить вред лишь обществу»251.
В кармане у Ван дер Люббе нашли коммунистическую листовку. Нацисты немедленно обвинили в поджоге коммунистов. Якобы пожар должен был стать сигналом к коммунистическому восстанию. Однако никаких признаков восстания не было. Сигнал без восстания — политический абсурд. Для коммунистов «сигнал» оказался полной неожиданностью. Но не для нацистов. Затри часа до пожара шеф политической полиции Пруссии (гестапо) Р. Дильс направил полицейским властям на места'радиограмму, в которой говорилось: «Коммунисты намерены в день выборов в рейхстаг или незадолго до них, или сразу же после них совершить запланированные ими нападения на полицейские патрули и служащих национальных формирований с целью их разоружения... Следует немедленно принять надлежащие меры; в случае надобности произвести аресты коммунистических деятелей»2". Когда рейхстаг загорелся, полиция была полностью готова к удару.
Первоначально следствие приняло версию поджигателя-одиночки: «На вопрос, совершил ли Ваи дер Люббе поджог один, определенно следует ответить утвердительно»253. Не было обнаружено и следов горючих жидкостей.
Но Ван дер Люббе честно признавался, что огонь в рейхстаге разгорался плохо — пришлось бросить на растопку даже верхнюю одежду. Он проник в здание около 21 часа и четверть часа не мог достичь серьезных успехов. В отчаянии поджигатель бегал из комнаты в комнату, перенося огонь, который горел вяло — слишком плотными были материалы. А вот в зале заседаний пожар запылал так, что в четверть десятого вечера пламя достигло купола. Это наводило на мысль, что в зал пронесли горючие материалы.
Под давлением официальной версии следователи и эксперты стали выявлять признаки помощи поджигателю. И преуспели. 15 мая эксперт по пожарному делу констатировал: «Поджог в зале пленарных заседаний мог быть совершен Ван дер Л юббе. Однако по техническим условиям полностью исключается возможность того, чтобы им же были совершены все приготовления к поджогу в зале заседаний рейхстага. Эти приготовления, скорее всего, были заранее осуществлены другими лицами»254.
9 марта по доносу служащего кафе было арестовано трое болгар во главе с болгарским эмигрантом Георгием Димитровым, который вроде бы общался в кафе с Ван дер Люббе незадолго перед поджогом.
Георгий Михайлович Димитров бы? известным деятелем международного коммунистического движения. Он родился в 1882 г. в Болгарии. С 12 лет работал в типографии. С начета века участвовав? в профсоюзном и социал-демократическом движении. Был од-ним из лидеров социал-демократической партии «тесняков», которая я 1919 г. была переименована в Коммунистическую партию Болгарии. Участвовал в организации забастовок. В 1913—1923 гг-избирался депутатом. Бы? одним из руководителей вооруженного восстания в сентябре 1923 г., после его поражения бежал из страны. Жич в СССР и Германии, работал в Исполнительном комитете Коминтерна.

Новый канцлер вступил в переговоры с профсоюзами, убеждая их лидеров, что не в партиях, а именно в профсоюзах и армии он видит опору будущего режима. По мнению Шлейхера, «в руководстве профсоюзов сидели люди, понимавшие, что к чему. Они уяснили себе, в частности, что у них появился наконец шанс успокоить рабочих... Вообще, по мнению Шлейхера, ни одно антирабочее правительство не могло долго продержаться — рабочих слишком много»231. Шлейхер выступил за государственное регулирование экономики с участием профсоюзов, частичное отчуждение помещичьих земель. Лидеры профсоюзов в новогоднем послании ответили любезностью на любезность: «Сегодня Шлейхер старается осуществить часть наших требований. Можем ли мы в этой ситуации отклонить призыв правительства сотрудничать с ним в создании рабочих мест?»2-4. 6 января 1933 г., вопреки мнению лидеров профсоюзов и ветерана СДПГ Г. Носке (того самого, кто подавил коммунистические выступления в 1919 г.), СДПГ отвергла сотрудничество со Шлейхером — социал-демократы не могли пока поддержать правительство, в котором, как ожидалось, будут представлены даже нацисты-раскольники. Но присутствие в СДПГ и профсоюзах сильной фракции союзников Шлейхера внушало ему надежду на изменение позиции левых. Главное — начать реформы, своим острием направленные против крупного капитала. Последнему слова канцлера не сулили ничего хорошего: «Крупные предприятия хотят пользоваться всеми выгодами частнособственнического хозяйства, а все убытки, прежде всего риск, перекладывать на государство»235.
Во внешней политике Шлейхер был готов проводить националистический курс (иное в Германии того времени было просто невозможно), но, разумеется, не столь агрессивно-авантюристический, как потом Гитлер. 11 декабря была одержана важная дипломатическая победа — на конференции по разоружению Германия была признана равноправным государством с другими странами Европы. Это было правовой основой для создания полноценной армии.
В условиях усталости немцев от старых партий появление на арене новой национал-реформистской силы давало ее лидеру неплохие шансы для победы на выборах, причем не только парламентских, но и президентских. Дело было за малым — укрепиться у власти и хотя бы начать реформы, показать «свет в конце туннеля». Поскольку своей партии у Шлейхера не было, ключом к его плану был союз с левым крылом нацистов.
Приз, который Шлейхер предложил Штрассеру за раскол нацистского движения, был весьма весомым — вице-канцлер и министр-президент Пруссии. Если бы этот проект реализовался, то партия Штрассера и перешедшие к нему штурмовики могли бы получить поддержку чиновничьих «верхов», которую на глазах терял Гитлер. Однако Штрассер не хотел выглядеть раскольником НСДАП и продолжал убеждать своих партайгеноссе поддержать Шлейхера. Гитлер отлично понимал, что это лишит его последнего шаиса на успех, и сопротивлялся. Дело кончилось разрывом между двумя вождями 7 декабря, но вместо того, чтобы расколоть партию, Штрассер подал в отставку со всех партийных постов, что сразу ослабило его организационную базу. В первый момент Гитлер и его команда пребывали в панике, опасаясь, что Штрассер провозгласит создание новой партии, к которой перейдет часть нацистских организаций и фракции, а также руководство СА. Гитлер метался по своим апартаментам со словами: «Если партия распадется, то один лишь выстрел — и через три минуты все кончено»236. Советские историки считают: «К 1933 году никакая серьезная оппозиция руководству фюрера в НСДАП была невозможна, ибо Гитлер буквально «пронизал» партийный аппарат своими людьми и подорвал влияние Штрассера»2". Фюрер так не считал, угрожая соратникам самоубийством. Если бы никакая оппозиция была невозможна, то не понадобилась бы «ночь длинных ножей» 1934 г.
Но на этот раз стреляться не пришлось. Штрассер в растрепанных чувствах уехал отдыхать в Италию. Это стоило жизни ему, Шлейхеру и бесчисленному множеству других людей. Гитлер распустил Политическую организацию НСДАП, которую возглавлял Штрассер, и создал центральное партийное бюро во главе с Р. Гес-сом. Комбинация Шлейхера развалилась, как карточный домик.
Вскоре после отставки несостоявшийся германский Рузвельт пожаловался французскому послу: «Я находился у власти всего пятьдесят семь дней, и не проходило дня без того, чтобы меня кто-нибудь не предавал. Так что не толкуйте мне о «немецкой порядочности»! 21S Решающим ударом стало малодушие Штрассера. Но Шлейхер несет за это свою долю ответственности — он не смог удержать Штрассера и его союзников под своим контролем, пустил дело на самотек. Вернувшись из Италии в январе 1933 г., Штрассер сначала было подтвердил свою готовность войти в правительство Шлейхера, но затем, оценив ослабление своих позиций в партии, отказался.
Гитлер быстро восстановил единство рядов и вступил в Консультации с Папеном о свержении Шлейхера. Поскольку Шлейхер теперь не мог составить обещанного президенту парламентского большинства, то влияние нынешнего канцлера на президента падало, а влияние прежнего — росло. А Папен советовал Гинденбургу сделать ставку на Гитлера.
Для Папена Гитлер был шансом вернуть потерянное влияние, равно как и для Гитлера — Папен. Последний принялся восстанавливать связи Гитлера с элитой, как чиновничьей, так и финансовой. Партии удалось избежать финансового банкротства, а Папену — политического. «Франц фон Папен оказал необходимую услугу — дал ему шанс»2'9, — справедливо считает К. Линденберг.
23 января Шлейхер признал неудачу своего политического плана и предложил Гинденбургу все же распустить рейхстаг и проводить намеченный Шлейхером курс с помощью президентских декретов. Но, во-первых, Гинденбург всего полтора месяца назад предпочел Шлейхера Папену именно из-за обещания договориться с парламентом и тем самым снизить угрозу гражданской войны. А теперь Шлейхер предлагает военную диктатуру, чреватую социальным взрывом. Во-вторых, Гинденбург был не в восторге от социальных предложений Шлейхера, которые слишком явно угрожали крупному бизнесу и помещичьей аристократии. Судьба Европы снова оказалась в руках старого, плохо понимавшего ситуацию президента. По мнению 0.10. Пленкова, «к моменту, когда Шлейхер стал канцлером, Гинденбург устал от беспрестанного чрезвычайного положения и захотел вернуться к парламентскому правлению»240 . Однако дело не в усталости Гииденбурга или иной причине внезапного всплеска его демократизма — чуть позже президент разрешит Гилеру и создать кабинет меньшинства, и ввести чрезвычайное положение. Гинденбургу было важно, ради чего нарушаются принципы парламентаризма. В решающий момент его испугали перспектива столкновения сразу с двумя радикальными силами (нацистами и коммунистами) и, одновременно, радикализм социальной программы самого Шлейхера. Вовлечь во власть, приручить радикала Гитлера, готового проводить консервативную программу, было гораздо предпочтительнее для Гииденбурга. Ради этого можно было пожертвовать парламентскими и гражданскими сдержка-ми и противовесами.
Гинденбург был лично обижен на Шлейхера, сделавшегося «левым», а Папен рисовал президенту такие радужные перспективы формирования правительства Гитлера, которое может получить поддержку парламента, если большинство кабинета составят консерваторы. С помощью ставшего лояльным президенту Гитлера удастся победить всех «красных». Логика партократии, торговли голосами, подмены воли народного большинства согласием нескольких элит, столь обычной для либеральных президентско-пар-ламентских режимов, замаскировала суть происходящего — передачу власти тоталитарной партии, которая внедряется в систему власти бесповоротно. «Живыми они уже не вытащат нас из кабинетов». Полновластный президент Гинденбург, гарант конституции, которую не терпел, и республики, которую сам желал похоронить, сделал решающий шаг.
29 января Гинденбург отправил Шлейхера в отставку. «В моей правительственной программе были, конечно, свои слабости, но мне вообще не дали времени, чтобы претворить ее в жизнь»241, — с горечью говорил генерал. Последняя альтернатива нацизму была отвергнута правящими кругами.
После очередного раунда торга за портфели нацистам досталось три места из одиннадцати. Геринг был назначен министром без портфеля, но получил важный пост министра внутренних дел Пруссии — теперь ему подчинялась берлинская полиция. Папен стал вице-канцлером и министром-президентом Пруссии. Он надеялся руководить консервативным большинством правительства. 30 января вопреки воле большинства избирателей Гитлер был назначен канцлером Германии.
Листовка КПГ 30 января призывала: «Все — на улицы! Остановите предприятия! Немедленно ответьте на покушение фашистских кровавых псов забастовкой, массовой забастовкой, всеобщей забастовкой!»242 Но даже левые массы ие откликнулись на этот призыв. Повод казался мал — очередное коалиционное правительство. На улицы вышли сторонники «партии порядка»: «Никогда широкие народные массы не приветствовали и не встречали таким ликованием ии одно правительство Веймарской эпохи..., — рассказывает историк Э. Нольте, — в Берлин по улицам стекались гигантские колонны, не нуждаясь в полицейской защите, и, окруженные симпатией наблюдателей, в военной форме и военном строю, они проходили через Бранденбургские ворота мимо резиденций рейхсп-резидента и нового рейхсканцлера»243.

Немцам уже надоела эта бесконечная избирательная гонка, в результате которой ничего не меняется и политики никак не могут договориться. Электорат нацистов начинал разочаровываться в своем фаворите Гитлере. Нацисты надоедали и спонсорам, тем более что их низовые организации иногда примыкали к забастовкам. 3 ноября началась стачка берлинских транспортных рабочих. Она была организована коммунистами, но к ним присоединились нацистские рабочие. Это перемирие в «красно-коричневой войне» обеспокоило президента, и Гитлеру пришлось оправдываться перед ним: «Если бы я удержал своих людей от участия в этой забастовке, она состоялась бы все равно, но я потерял бы своих сторонников среди рабочих»"".
На выборах 6 ноября нацисты потеряли два миллиона голосов, сохранив первое место с большим трудом (196 депутатов). Зато большого успеха достигли коммунисты — их программа тоже предлагала «простые» радикальные меры по выходу из кризиса. Британский посол так оценивал ситуацию: «Гитлер, по-видимому, истощил свои ресурсы. Ои поглотил маленькие буржуазные партии правых сил, но нет никаких данных, что он сможет добиться прорыва в ряды избирателей, поддерживающих центристов, коммунистов и социалистов. .. Все другие партии естественно довольны тем, что Гитлер не смог получить большинства голосов, и в особенности тем, что все убеждены, что он достиг своего зенита»22". «Впервые огромный прилив нацизма пошел на убыль, причем от точки, далеко не достигшей уровня требуемого большинства»229, — комментирует У. Ширер. И этот отлив мог принять катастрофический для Гитлера характер, так как на него уже не делали ставку «верхи».
На первый план выходил генерал Шлейхер. «Брюннинг отмечал, что фон Шлейхер всегда опасался возможности того, что армии придется подавлять одновременные восстания нацистов и коммунистов. Сотрудничество между этими экстремистскими партиями в проведении забастовки в Берлине и увеличение числа голосующих за коммунистов произвели на фон Шлейхера большое впечатление. Как министр обороны он начал убеждать других членов правительства, что дальнейшее нахождение фон Папена на посту несет в себе опасность гражданской войны»230.
Ссылаясь на уверения Тренера, О.Ю. Пленков утверждает, что «гражданская война просто непредставима в Германии»2'1. Но ни Гинденбург, ни Шлейхер, ни Рем так не считали, потому что они помнили гражданскую войну в Германии в 1919 г. Предотвратить новую войну могло только следование конституционным правилам игры, которые создавали впечатление: за правительством стоит большинство нации, которому нельзя бросить вооруженный вызов.
Папен не смог договориться с парламентом, Гитлер ие сможет. Оба могут ввергнуть страну в гражданскую войну. А ои, Шлейхер, имеет нормальные отношения с правыми консервативными фракциями, частью нацистов и к тому же более приемлем для социал-демократов, чем Папен и Гитлер. Министр обороны убедил Гинденбурга назначить его канцлером, что и произошло 2 декабря. Успокаивая отставленного Папена, Гинденбург писал ему: «Я слишком стар и слишком много пережил, чтобы брать на себя ответственность за гражданскую войну. Наша единственная надежда — Шлейхер. Пусть он попытает счастья»232. Шлейхер получил власть под условие создания правительства парламентского большинства. Веймарская республика получила последний шанс провести социальные реформы, пройдя между Сциллой нацизма и Харибдой гражданской войны.
Но у Шлейхера не было своей партии, чтобы победить в условиях сохранения парламентской системы. Однако у него, как всегда, была в запдсе остроумная комбинация. Он надеялся расколоть и переманить на свою сторону часть одной из тоталитарных сил, угрожавших республике. Расколоть и переманить часть коммунистов было нельзя, так как они управлялись из Москвы. Но нацисты были не столь сплочены, между Гитлером и Штрассером существовали принципиальные разногласия в отношении социальных реформ. По своему взгляду на иих Штрассер был ближе к Шлейхеру, чем к Гитлеру. Оба были готовы совмещать рецепты социалистов и корпоративные идеи Муссолини, и при этом Шлейхер пытался начать реформы в рамках многопартийной системы. «Красный генерал», как его стали называть, утверждал, что его не приводят в ужас «такие понятия, как частная и плановая экономика». Подобные вещи говорил и Рузвельт. Шлейхер объявил об отмене решения предыдущего правительства о понижении зарплаты, что означало переход к инфляционной экономике. Должен был быть введен контроль над ценами на уголь и мясо. Начиналась аграрная реформа — отчуждение 800 тыс. акров земли юнкеров в пользу 25 тысяч крестьян, а возможно — и безработных. Эта мера вызвала гнев Гинден-бурга.

За организацией социального протеста могла последовать дестабилизация Веймарской республики. Чтобы избежать этого, социал-демократы предпочли плыть по течению, наблюдая медленное умерщвление республиканской системы. У. Ширер комментирует: «В ноябре 1918 года они имели возможность создать государство, основанное на их же идеалах — идеалах социал-демократии. Однако им не хватило решимости. И вот на заре третьего десятилетия они превратились в усталую, поверженную партию, возглавляемую благонамеренными, но в большинстве своем посредственными старыми людьми, которые до конца остались верны республике, однако были слишком растерянны, слишком робки, чтобы идти на большой риск. Без риска же невозможно былодумать о сохранении республики. Поэтому, когда Папен снарядил отряд солдат, чтобы ликвидировать конституционное правительство Пруссии, они ничего не смогли ему противопоставить»-2'. Классический социал-демократизм оказался бессилен в кризисную эпоху. Были забыты самоуправленческие идеи левой социал-демократии времен Ноябрьской революции, которые связывали социалистов с рабочими массами и давали трудящимся надежды на лучшеебудущее. Решительность революционеров, создавших и отстоявших республику, осталась в прошлом. В арсенале социал-демократии сохранилась лишь привычка к законности и рутина борьбы за социальные выплаты, на которые сегодня не было денег в казне. Социал-демократия в германском кризисе оказалась слишком умеренной и аккуратной, чтобы быть реальной альтернативой нацизму. Избиратель уходил от социал-демократов. Даже коммунисты, за спиной которых стоял СССР, казались предпочтительнее. А для решительной реформистской политики нужна была какая-то новая сила.
На выборах нацисты получили наибольшее количество голосов и стали крупнейшей фракцией в парламенте (230 депутатов), оттеснив социал-демократов на второе место. Но большинство в рейхстаге составляло 304 депутата. Тем не менее Гитлер потребовал для себя пост рейхсканцлера. По выражению В. Руге, «нацистский главарь, как говорится, ввалился в дом вместе с дверью: он без околичностей потребовал для себя кресло канцлера» и ключевые правительственные посты224. Казалось бы — что такого, Гитлер мог возглавить только коалиционное правительство, где работал бы под контролем министров-консерваторов и в любой момент мог быть снят с поста президентом (на это надеялись и итальянские аристократы, допускавшие к власти Муссолини). Но Шлейхер, который стал в этот период основным советником Гинденбурга, опасался, что Гитлер, получив формальное право на власть, попытается с помощью своих штурмовиков совершить конституционный переворот. Шлейхер был прав. Геббельс писал в дневнике: «Придя к власти, мы уж никогда ее не уступим. Живыми они нас из министерств не вытащат»235. Поэтому Шлейхер б,ыл готов согласиться на канцлерство Гитлера только при условии, что тот будет согласовывать свои шаги с рейхстагом, а Гитлер упрямо требовал чрезвычайных полномочий. Договориться не удалось.
На своей встрече с Гитлером 13 августа Гинденбург холодно объяснил этому «капралу», что не может передать власть непредсказуемой партии. Штурмовики рвались в бой — взять власть силой. Гитлер снова приказал им сохранять спокойствие. Авторитет фюрера висел на волоске даже в своей партии. Но и в стране его позиция «все или ничего» вызвала разочарование, что сказалось уже на следующих выборах.
Сложившаяся ситуация была тупиком для всех. И консерваторы, и нацисты, и Шлейхер стремились переломить ее в свою пользу. За этой борьбой внимательно следили коммунисты, готовые в любой момент воспользоваться ошибкой правых, чтобы перехватить инициативу. 22 августа 1932 г. ЦК КПГ разослал окружным комитетам циркулярное письмо «Накануне нацистской коалиции во всем рейхе? Немедленно подготовить забастовки протеста и массовые демонстрации!226 Как показали последующие события, коммунисты блефовали — без социал-демократов у них не было сил, чтобы свергнуть коалицию нацистов и националистов. А социал-демократы были деморализованы.
30 августа Геринг был избран спикером рейхстага. 12 сентября он разыграл с Папеном злую парламентскую игру, которая стоила канцлеру места. На всякий случай Папен подписал у Гинденбурга декрет о роспуске только что избранного рейхстага. Коммунисты, как и ожидалось, вынесли предложение о вотуме недоверия правительству Папена. Но вот что было полнейшим сюрпризом, за канцлера не заступился ни один депутат, что по регламенту вело к рассмотрению дела уже сегодня. Гитлер решил поддержать предложение коммунистов, чтобы свергнуть правительство, в котором ему не нашлось места. Геринг объявил голосование несмотря на то, что Папен требовал слова для оглашения декрета о роспуске парламента. Спикер сделал вид, что не видит раскрасневшегося канцлера, который махал декретом прямо перед трибуной. Большинством голосов Папен был отправлен в отставку. Нацисты прекрасно умели пользоваться конституционными инструментами, когда это было им нужно. Но ценой этому был роспуск рейхстага и новые выборы — на этот раз 6 ноября.

Но Шлейхер недооценил неуступчивость Гитлера. Тот не согласился на роль младшего партнера в правительстве и удержал под своим контролем руководство штурмовиков. В то же время министр обороны старый генерал Тренер был вовсе не в восторге от идеи размывания рейхсвера массой коричневорубашечников. Вся комбинация Шлейхера ока шась под угрозой. Нужен был тайм-аут.
Тем временем Брюнинг одерживал пирровы победы. Под угрозой роспуска парламента депутаты вотировали предложенную Брю-нингом программу финансовой экономии. Чтобы перетянуть на свою сторону социал-демократов, Брюнинг предложил национализировать за вознаграждение ряд разорившихся поместий. Это вызвало гнев юнкеров, от канцлера отступился президент-юнкер Гинденбург.
13 мая, во время выступления министра обороны Тренера в рейхстаге нацисты устроили старому генералу обструкцию за попытку распустить СА. Но более всего его поразило, что в кулуарах парламента против него выступили и военные, в том числе Шлейхер.
Министр обороны подал в отставку. 30 мая Гинденбург отправил в отставку и все правительство Брюнинга. Конечно, продолжение его «гуверовской» политики привело бы лишь к углублению социального кризиса. Но на смену Брюниигу, который пытался предприни- мать хотя бы какие-то меры по борьбе с кризисом, пришел «переходный» кабинет во главе с консерватором Францем фон Папеном. Любая переходность в этой обстановке означала потерю драгоценного времени. Правительство было составлено из консервативных бюрократов и представителей бизнеса. Самой яркой фигурой в нем оказался генерал Шлейхер, ставший министром обороны. Партия католического центра, к которой принадлежали и Папеи, и Брюнинг, была возмущена смещением своего лидера Брюнинга и назначением Папена в обход партии. Центр исключил отступника Папе-на из своих рядов сразу после его назначения канцлером.
Не сумев вовлечь Гитлера в правительство, президентское окружение должно было как минимум заручиться его поддержкой в отношении переходного правительства Папена, против которого выступала даже собственная партия. Гитлер согласился, но выставил условия, которые были удовлетворены: легализация СА и роспуск рейхстага. Гитлер надеялся, что на следующих выборах, назначенных на 31 июля, его поддержит большинство избирателей. Перед выборами он уже вовсю критиковал правительство Папена.
Вышедшие из полуподполья штурмовики возобновили бесчинства на улицах германских городов. Но как только их демонстрации углублялись в кварталы, где хозяевами себя чувствовали коммунисты, это приводило к кровавым столкновениям. В июне в столкновениях погибло более 80 человек, в июле — 86 (в том числе 38 нацистов и 30 коммунистов). Папен запретил демонстрации. После побоища в рабочем пригороде Гамбурга Альтоне Папен 20 июля распустил социал-демократическое правительство Пруссии как неспособное справиться с ситуацией и возложил обязанности рейхсканцлера Пруссии на себя. Социал-демократы не смогли поднять рабочих на свою защиту, и их сопротивление носило комичные формы — в лучших традициях немецкой законопослушности. Офицер рейхсвера Мюллер, участвовавший в перевороте, вспоминает о том, как новый министр выпроваживал прежнего, социал-демократического:
«Зеверинг протестовал и заявил, что он вынужден подчиниться силе. Когда Брахт после обеда явился в свое новое министерство и потребовал от Зеверинга сдать дела, тот отказался, повторив, что подчинится лишь насилию.
— Какая форма насилия Вас больше устраивает? —любезно осведомился Брахт.
— Пусть с наступлением темноты два полицейских офицера выведут меня из министерства, — ответил Зеверинг»221.
В накаленной обстановке 1932 г. это имело самые пагубные последствия для судьбы социал-демократии. По мнению В. Руге, «важнейшим результатом событий 20 июля 1932 г. явилось разочарование многомиллионной массы сторонников социал-демократии, широко распространившееся среди них чувство своей беспомощности перед лицом реального насилия»222. В отличие от коммунистов, социал-демократы были против эскалации насилия в Германии. Но в июле 1932 г. они не решились на развертывание даже ненасильственного сопротивления произволу «кабинета баронов». Из-за безработицы организаторы переворота не боялись забастовок, а социал-демократы не рассчитывали, что им удастся провести мощную акцию. Но уже в ноябре коммунисты смогут провести крупную забастовку транспортников в Берлине. Просто СДПГ настолько привыкло к элитарной кабинетной политической культуре, что боялась призвать массы к чему-либо не вполне законному. К тому же для организации действенных акций необходимо было договориться с коммунистами, а это означало прокладывать им дорогу. Социал-демократы не учитывали, что в ситуации 1932 г. нацисты набрали гораздо большую силу, чем коммунисты, и представляли главную опасность.