Мир на краю

В этих условиях собрался XVIII съезд ВКП(б). 10 марта Сталин выступил на нем с отчетным докладом, где изложил картину мировой борьбы: «Поджигатели войны» стравливают СССР и Германию из-за Украины, стремясь «загребать жар чужими руками», то есть сдерживать агрессора ценой жертв со стороны СССР, а-самим оставаться в безопасности. Конечно, СССР, верный своей политике «коллективной безопасности», по-прежнему готов помогать жертвам агрессии, но только при условии, что это будут делать и страны Запада. Затем Сталин представил анализ отношений двух империалистических группировок. Политику «Оси» он представлял себе так: «Война против интересов Англии, Франции и США? Пустяки! «Мы ведем войну против Коминтерна, а не против этих государств. Если не верите, читайте «Антикоминтерновскнй пакт», заключенный между Италией, Германией и Японией»5". Сталин назвал эти действия стран «Оси» «неуклюжей игрой в маскировку». «Вождь народов» сигнализирует Западу: будьте сговорчивее с СССР, иначе поплатитесь. Затем последовал сигнал немцам. Их используют в чужой игре. Сторонники умиротворения стремятся «не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с  Советским Союзом, дать всем участникам войны глубоко увязнуть  в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, — выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, в «интересах мира», и продиктовать ослабленным участникам войны свои условия. И дешево, и мило!»54. Вторжение в СССР — начало конца Гитлера, Запад использует его в своих интересах и выкинет на помойку истории.
Советологи гадали, явилось ли выступление Сталина первым сигналом к дальнейшему советско-германскому сближению. На эту мысль их навел Молотов, который, уже когда сближение состоялось,стал восхвалять Сталина за прозорливость. Молотов был посвящен в планы Сталина, и раз он связывает речь на съезде и советско-германский пакт,.то между двумя событиями есть связь... Но текст речи не позволяет согласиться с Молотовым, хотя помогает понять его логику. Никаких призывов к сближению с нацистами в речи нет, есть лишь попытка отвратить их от атаки против СССР. Есть анализ намерений Гитлера, которые были бы выгодны Сталину. Есть намерение «закрепить» антизападные намерения фюрера, о которых ходили лишь слухи. Есть попытка стравить «империалистов». Поскольку к марту 1939 г. эти противоречия назрели и вскоре после речи Сталина зримо проявились, может возникнуть впечатление, что Сталин их и вызвал к жизни подобно магу-заклинателю.
В это время фюрер ие прочитал речь вождя. Но великий интуит Гитлер и без сталинской подсказки уже почувствовал, что его использует Чемберлен и что кончится это все мировым господством Великобритании. Поэтому Гитлер повернул именно в ту сторону, куда хотелось бы Сталину. И решил это фюрер еще в декабре 1938 г., на рождественских каникулах. Но Сталин этого не знал наверняка. Только 8 марта Гитлер объявил своему ближайшему окружению о намерении сначала разделаться с Западом. При этом до середины марта никто не знал, определился ли Гитлер окончательно. Тревожные сигналы получал и Лондон. Министр иностранных делЭ. Галифакс писал в конце января: «Сначала казалось — и это подтверждалось лицами, близкими к Гитлеру, — что он замышлял экспансию на Востоке, а в декабре в Германии открыто заговорили о перспективе независимой Украины, имеющей вассальные отношения с Германией. С тех пор есть сообщения, указывающие на то, что Гитлер... рассматривает вопрос о нападении на западные страны в качестве предварительного шага к последующей акции на Востоке»565. В речи Сталина на Западе увидели информированность и готовность к продолжению политики коллективной безопасности, и, как мы увидим, решили откликнуться.
Авторы, которые считают, что «Москва проявила инициативу в постановке вопроса о создании новой политической основы для взаимоотношений СССР и Германии»66, ссылаются на довольно поздние документы, относящиеся к маю 1939 г. Но в это время и инициатива в советско-германском сближении, и проблема ее политической основы имели уже свою историю. Наиболее подробно эта история изложена в работе И. Фляйшхауэр. Она пишет: «Большинство немецких авторов как прежде, так и теперь, при описании обстоятельств возникновения пакта высказывают мнение, что Сталин, с относительным постоянством искавший договоренности с национал-социалистами, с осени 1938 г., оправившись от потрясения, вызванного Мюнхенским соглашением, настолько интенсифицировал свои попытки к сближению с Германией, что Гитлеру, готовившему летом 1939 г. вторжение в Польшу, оставалось лишь откликнуться на неоднократные предложения, чтобы заключить столь желанный для советской стороны договор»567. Идеологический подтекст этой позиции немецких авторов понятен, но им было неудобно ставить все точки над i. Точки поставил бывший советский разведчик В. Суворов, провозгласивший, что Сталин начал Вторую мировую войну, сознательно спровоцировав ее пактом с Гитлером.
Однако более подробное знакомство с документами ставит серьезного исследователя перед фактом, что «нет абсолютно никаких доказательств постоянных «предложений» Сталина правительству Гитлера, нацеленных на установление особых политических отношений» .

Вильсон считал, что «соглашение должно быть заключено между Германией и Англией; в случае, если было бы сочтено желательным, можно было бы, конечно, привлечь к нему Италию и Францию». Мюнхенский состав, новые горизонты. Когда Вольтат поинтересовался, насколько эти идеи разделяет Чемберлен, Вильсон предложил немецкому гостю пройти в соседний кабинет и получить подтверждение у самого премьера. Не имея полномочий на переговоры на столь высоком уровне, Вольтат отказался, но все услышанное передал в посольство и по начальству. Но Вольтат и так уже далеко вышел за рамки своих полномочий и не решился встречаться с премьером недружественной страны611. Потом предложения неоднократно уточнялись. В советском посольстве знали о переговорах с Вольтатом612.
«Тайный примирительный зондаж Чемберлена (через Г. Вильсона) показывает, что при желании с Англией можно наладить разговоры», — считал Вайцзеккер. Но желания не было. Почему Гитлер не принял столь выгодных предложений? По мнению В.Я. Си-полса, «он рассматривал все подобные предложения как свидетельство слабости Англии»613. Такое объяснение выглядит неубедительно по двум причинам. Во-первых, Гитлер даже передвинул сроки нападения на Польшу нз-за неуверенности в невмешательстве Великобритании в конфликт. Англия вообще была в центре его стратегических размышлений и в это время, и позднее, и договориться с ней он был готов даже в 1940 г. Во-вторых, если бы он считал Великобританию слабой, тем более можно было принять ее «капитуляцию» — Гитлер уже сделал это однажды в Мюнхене.
Дело в том, что предложения Вильсона (фактически — Чемберлена) содержали важную оговорку, о которой в середине августа Вильсон сообщил Риббентропу: Германия должна была «не предпринимать акций в Европе, которые привели бы к войне, исключая такие меры, которые получат полное согласие Англии»614. Прими Гитлер предложения Чемберлена, и он становился британским «жандармом». Согласится Чемберлен — можно применить силу, не согласится — нельзя. Германо-британский пакт мог стать достройкой британоцентричнон вселенной Чемберлена, в которой он мог бы согласовывать требования немцев к полякам, поляков — к СССР (обеспечивая требования немецким кулаком), «разруливать» конфликты США, Японии и Китая, а в случае необходимости «прижать» Германию силами Франции или Францию — силами Германии. Одна загвоздка — Гитлер все не соглашался на отведенную ему роль.
«В ходе тайных и явных англо-германских контактов весной— летом 1939 г. Лондон пытался достичь соглашения с Германией, которое позволило бы консолидировать Европу, а Берлин пытался получить гарантии невмешательства Англии в дела Восточной Европы», — характеризует М.И. Мельтюхов попытки подготовки «второго Мюнхена»615. Оба варианта, с точки зрения СССР, представляли собой одно и то же: консолидацию Запада (империалистов) и экспансию их агрессивного авангарда к границам СССР. Но для Великобритании и Германии разница была существенной — кто станет гегемоном Европы, кто будет контролировать ее ресурсы и играть роль верховного арбитра в европейских делах, а значит н во всем мире.
Раз уж два претендента на мировое господство не договорились, дело было за третьим.
В конце июля Шнурре получил инструкции встретиться с советскими представителями и возобновить консультации об улучшении советско-германских отношений. Шнурре пригласил пообедать Астахова (в связи с отъездом Мерекалова он стал поверенным в делах СССР в Германии) и заместителя советского торгового представителя Е. Бабарина (представитель в это время тоже отдыхал). В неформальной обстановке ресторана Шнурре обрисовал этапы возможного сближения двух стран: возобновление экономического сотрудничества путем заключения кредитного и торгового договоров, затем «нормализация и улучшение политических отношений»,включающая участие официальных лиц в культурных мероприятиях друг друга, затем заключение договора между двумя странами либо возвращение к договору о нейтралитете 1926 г., то есть к «ра-палльским» временам. Шнурре сформулировал принцип, который затем будут повторять его начальники: «Во всем районе от Черного моря до Балтийского моря и Дальнего Востока нет, по моему мнению, неразрешимых внешнеполитических проблем между нашими странами»616. К тому же, развивал свою мысль Шнурре, «есть один общий элемент в идеологии Италии, Германии и Советского Союза: противостояние капиталистическим демократиям... Коммунизм в Германии искоренен... Сталин отложил на неопределенный срок мировую революцию»617. Советские собеседники дипломатично не стали возражать. Они тоже не знали сталинских неопределенных сроков. Согласившись с необходимостью улучшения отношений, советские дипломаты уточнили, что из-за прежнего недоверия «ждать можно только постепенного изменения»618.
Время работало на СССР, торопиться нужно было немцам, и в этих условиях можно было добиться необходимых Советскому Союзу военно-экономических уступок. В условиях, когда Запад пошел на некоторые уступки, а немцы добиваются нейтралитета большевиков в их войне с Польшей, СССР мог выбирать.
Убеждая свое начальство в выгодности этой ситуации, Астахов предлагал «втянуть немцев в далеко идущие переговоры», чтобы «сохранять козырь, которым можно было бы в случае необходимости воспользоваться»619. Сначала Молотов осторожничал, телеграфировав Астахову: «Ограничившись выслушиванием заявлений Шнурре и обещанием, что передадите их в Москву, Вы поступили правильно». Но получить «козырь» в игре с Западом, а одновременно выторговать экономические выгоды у Германии было соблазнительно. И Молотов, посовещавшись со Сталиным, отправил новую телеграмму Астахову: «Между СССР и Германией, конечно, при улучшении экономических отношений, могут улучшиться и политические отношения. В этом смысле Шнурре, вообще говоря, прав... Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение... Дело зависит здесь целиком от немцев. Всякое улучшение политических отношений между двумя странами мы, конечно же, приветствовали бы»620.
Теперь можно было выводить советско-германские переговоры на более высокий уровень. Астахова принял Риббентроп. Германский министр поставил перед советским представителем альтернативу: «Если Москва займет отрицательную позицию, мы будем знать, что происходит и как нам действовать. Если случится обратное, то от Балтийского до Черного моря не будет проблем, которые мы совместно не сможем разрешить между собой»621. Риббентроп с гордостью писал: «Я сделал тонкий намек на возможность заключения с Россией соглашения о судьбе Польши»633.
Важно было соблюсти германское достоинство, что, по мнению Риббентропа, должно было побудить советских руководителей ухватиться за предоставившуюся возможность — берите нашу дружбу, пока даем. «Я вел беседу, не показывая, что мы торопимся»623. Молотов поймал немецкого коллегу на этой тактике и принял неторопливый темп переговоров. Это вполне соответствовало советским интересам. Но для немцев промедление было смерти подобно. 11 августа в СССР прибыла англо-французская военная миссия.
В тот же день, 11 августа, Сталин, обсудив сложившуюся ситуацию на Политбюро, дал добро на усиление контактов с Германией. Ему нужно было стимулировать таким образом западных партнеров. Пусть союзники знают, что им следует торопиться.
В августе и Великобритания и СССР вели секретные переговоры с Германией за спиной Франции. Но о советских переговорах она знала. Французы «считали эти переговоры дипломатической тактикой, ведущейся с целью использовать их как средство давления на Париж и Лондон, чтобы привести их к заключению тройственного соглашения иа советских условиях».
Другими словами, все было известно — и цели, и средства, и пути их достижения. Поражает только, почему, зная обо всем этом, Франция ничего не предприняла, чтобы предотвратить запланированный таким образом ход событий. Может быть, потому, что во Франции не знали коварства и злодейства Сталина?»624, — недоумевает 3.С. Белоусова.
Вот оно, оказывается, в чем дело. Все знали, но не верили, что Сталин позволит себе в отношении французов «злодейское коварство». В действительности французы, как и англичане, вовсе не считали Сталина джентльменом, да и сами давно вели себя не по-джентльменски. Они хотели натравить одного злодея на другого, не останавливаясь н перед коварством. Причины провалов политики — не в моральных сентенциях, а в ошибках при холодном и циничном расчете.
Расчет англичан строился иа том, что Гитлер может договориться с Великобританией и ие может с СССР. Расчет французов — на том, что Сталин может договориться с Великобританией и Францией, но ие с Гитлером. Расчет Гитлера делался на то, что Запад не решится на войну, и поэтому важнее договоренность со Сталиным. Расчет Сталина строился иа противоречиях между двумя группами империалистов. Заключить соглашение можно с теми, кто больше даст для СССР.

Была ли альтернатива Пакту, и в чем она конкретно заключалась? Альтернативы в истории есть практически всегда. Но не все они ведут к лучшим последствиям.
Консервативно-державная историография, отстаивающая повсеместную правоту «советской цивилизации», настаивает на бе-зал ьтернативностн пакта. Либерально-западническая литература доказывает возможность продолжения переговоров об англо-франко-советском союзе. Как мы видели, успех этих переговоров был невозможен в дни, оставшиеся до намеченного Гитлером нападения на Польшу. Сдвиг в настроениях французских политиков ничего не решал, так как эволюция британской позиции была медленной — Чемберлен играл на двух досках: французской и немецкой.
М.И. Семиряга предлагает целых три альтернативы Пакту. Первый путь: затягивание переговоров с Германией при продолжении переговоров с англичанами и французами. Мы видели, что это было чревато прежде всего англо-германской договоренностью или вовлечением СССР в германо-польское столкновение без возможности оказать Польше эффективную помощь в первые дни войны (а затем это вталкивало СССР в описанную выше стратегическую ловушку). Второй путь: если Великобритания, Франция и Польша так и не пошли бы на разумный компромисс, все же заключить договор с Германией, включив в него право аннулировать договор в случае агрессии Германии против третьей страны. Но прн чем тут «если»? Польша свою позицию менять не собиралась. Следовательно — предлагаются переговоры с Германией на неприемлемых для нее условиях (зачем Гитлеру пакт, который будет разорван 1 сентября). Это — тот же первый путь «затягивания». Оба первых пути выводят на третий путь — ни с кем договоров не заключать. В этом случае, по мнению М.И. Семиряги, «Советский Союз сохранял бы подлинно нейтральный статус, выигрывая максимально возможное время для лучшей подготовки к будущей неизбежной войне»672. Эта логика поразительно напоминает оправдания советских идеологов по поводу Пакта. Он помогал оттягивать войну. Только вариант Семирягн очевидно слабее, поскольку оставляет широкие возможности для антисоветского англо-германского сближения за счет СССР, нового Мюнхена н направления агрессин на Восток. Впрочем, сам М.И. Семиряга перечеркивает все свои три альтернативы Пакту таким заявлением: «Конечно, рассчитывать на подобные альтернативные решения можно было только в случае уверенности в том, что Германия при отсутствии договора с СССР не нападет на Польшу»673. Очевидно, что никто таких гарантий дать не мог. Но если бы Германия не напала на Польшу, она могла договориться с Западом, что для СССР было бы не лучше. Таким образом, рассуждения М.И. Семнрягн в поддержку «альтернатив» скорее убеждают в оправданности Пакта.
Альтернатива подписанию Пакта была. Но, как мы видели, это было не заключение англо-франко-советского союза. До нападения Германии на Польшу шансов на это не было. А после нападения СССР было невыгодно вступать в войну, которая начинается с поражения одного из союзников. СССР мог остаться нейтральным и не принять участия в разделе Польши. Это означало возвращение к стратегии «третьего периода», уход в глухую оборону в ожидании, когда столкновение «империалистических хищников» приведет к революциям. Но в первые годы войны ничего, способствующего революциям, не происходило. Поэтому альтернатива «глухой обороны» была весьма рискованной. Выбор времени удара по СССР оставался за противником. Момент начала советско-германской войны удалось бы отодвинуть на несколько лет — пока Гитлер не расправится с Францией н Великобританией. А затем СССР остался бы один на один с объединенной Гитлером фашистской Европой н Японией, опирающейся на ресурсы Китая н Иидни.
Сталин предпочел другой вариант, вытекавший из традиционной европейской политики, — участие в разделах, усиление своих стратегических позиций перед будущим столкновением. Специфика XX века заключалась в том, что борьба велась не просто за польское или даже французское наследство, а за наследство глобального рынка и глобальной системы колониального господства европейских держав. Судьба всего мнра была ставкой в борьбе нескольких бюрократий, усилившихся в результате выхода индустриального общества на государственно-монополистический уровень развития.
Предопределял ли Пакт начало войны в Европе?
И Муссолини, и Вайцзекер, и Шуленбург считали, что пакт поможет достичь нового Мюнхена. Теперь-то англичане станут сговорчивее. И полякам не на что надеяться. По свидетельству Вайц-зекера, после Пакта даже Гнтлер «полагает, что поляки уступят, и снова говорит о поэтапном решении. После первого этапа, считает он, англичане откажут полякам в поддержке»674. Но фашистские руководители недооценивали самоуверенности польских политиков. Посол в Париже Ю. Лукасевнч утверждал: «Не немцы, а поляки ворвутся вглубь Германии в первые же днн войны!»675.
Современные авторы не перестают спорить об ответственности СССР за начало войны. И здесь не обходится без крайностей. Утверждения о том, что «СССР стремился предотвратить Вторую мировую войну»676, столь же продиктованы идеологией авторов, как и утверждение, будто «Сталин начал Вторую мировую войну»677. Первое утверждение совершенно игнорирует коммунистическую идеологию, которой был лнчно привержен Сталин. Для него война между империалистами была положительным фактором, так как ослабляла противника. Важно, чтобы СССР не был втянут в войну до тех пор, пока империалисты не ослабят друг друга. Уже на XVIII съезде преспокойно говорилось, что новая мировая война уже идет. В то же время Сталин (в отличне от Чемберлена) отлично понимал опасность гитлеровской экспансии и предпочитал до августа 1939 г. сдерживать ее всеми возможными методами, включая силовые. Когда действия героев Мюнхена показали Сталину, что предотвратить захват Гитлером Польши не удастся, Сталин предпочел отгородиться от гитлеровской экспансии хотя бы на время. А будет за пределами его сферы влияния война или нет —дело Гитлера н Чемберлена. Гнтлер и Чемберлен предпочли войну, что не огорчило Сталина, хотя он н не был инициатором этого их решения. Нужно было вырабатывать свою стратегию в условиях неизбежной перспективы столкновения с Гитлером.
Вопрос о том, начнется лн новая война в Европе, решался всю неделю, последовавшую за пактом Молотова—Риббентропа.

Важное последствие Пакта заключается в крахе брнтаноцент-ричной политической вселенной Чемберлена. Если раньше британская политическая элита могла регулировать баланс Франции (с ее сателлитами, среди которых волею политической логики оказался и СССР) и Германии (в чей лагерь сползла Италия), то теперь в центре европейской политики оказывалась именно Германия. С одной стороны, у нее были новые «дружественные» отношения с СССР, с другой — консультации с Великобританией, с третьей — «Стальной пакт» с Муссолини н пусть слабеющие, но все же теплые отношения с далекой и столь важной Японией. Потягивая за эти ниточки, Гитлер мог наращивать свою мощь за счет аннексий в Восточной Европе и управлять Европой и миром так же, как раньше планировал Чемберлен. Но только Гитлер предпочитал другие методы.
Для британской элиты новое положение было совершений неприемлемо. Война становилась в повестку дня. Европейские весы надломились.
И это была серьезная угроза для Гитлера. Он победил на дипломатическом фронте, а противник смешивал карты и начинал новую игру. Первым тревожным сигналом стало внезапное «проржавенне» «Стального пакта», заключенного с Италией только 22 мая 1939 г.
25 августа Гитлер решил извиниться перед союзником за то, что не привлек его к переговорам по Пакту: «Я не информировал Вас подробно, Дуче, так как я понятия не имел о возможной продолжительности этих обсуждений или о какой-либо гарантии возможного их успеха»678. В ответе Муссолини были две новости: хорошая и плохая. Как большой миротворец и инициатор Мюнхена, дуче пока был не против Пакта: «Что касается соглашения с Россией, то я одобряю его полностью»679. Но по той же причине он не собирался участвовать в войне плечом к плечу с Гитлером: «Если Германия атакует и союзники Польши начнут ответную атаку против Германии, я хочу заранее дать Вам знать, что будет лучше, если я не возьму на себя инициативы в военных действиях в виду нынешнего состояния итальянских военных приготовлений, о чем мы неоднократно говорили Вам, фюрер, и господину фон Риббентропу»680.
Секретный протокол к «Стальному пакту» предусматривал не только военную взаимопомощь (от которой теперь отказывался Муссолини), но и предварительные консультации с союзником по важнейшим вопросам. Но Гитлер, обещавший, что «большая война» начнется в 1942 г., не стал советоваться с итальянцами по поводу нападения на Польшу. В середине августа на вопрос Чиано, что нужно Германии — Данциг или коридор в Восточную Пруссию, Риббентроп ответил: «Ни то и ни другое. Нам нужна война!»61.
Разумеется, нацистские лидеры надеялись, что союзники Польши не вмешаются. В это время Гитлер убеждал своих генералов, что Великобритания и Франция не вступят в войну: «Даже у Англии сегодня нет денег, чтобы вести мировую войну»6"2. Слишком большая уступчивость Великобритании и Франции соблазняла Гитлера начать войну раньше сроков, согласованных с Муссолини. Чиано поставил дорогую картину против коллекции старинного немецкого оружия, что Британия и Франция вступят в войну. Риббентроп проиграл, но не торопился отдавать проигрыш — уж слишком двойственно вели себя англичане и французы до весны 1940 г. Потом пари как-то забылось.
Но в 1939 г. Чиано был в бешенстве: «Теперь они хотят втянуть нас в авантюру, которая нам совершенно не нужна, которая может скомпрометировать режим и страну в целом»683. Итальянский министр иностранных дел подумывал о тех временах, когда Италия была союзницей Германии и Австро-Венгрии, но в Первую мировую войну сначала не вступила, а потом и вовсе поддержала Антанту.
15 августа Муссолини согласился с Чиано, что «мы не должны безоглядно следовать за немцами»684. 25 августа дуче представил список материалов и военных гарантий, которые Германия должна предоставить союзнику, чтобы Италия могла вести войну. Гитлер признал, что удовлетворить такие запросы не может. Пришлось согласиться на дружественный нейтралитет Италии.
Раньше Гитлер рассчитывал, что Италия сможет оттянуть на себя хотя бы часть сил Франции. С отказом дуче воевать соотношение сил снова рискованно менялось.
25 августа Британия еще раз подтвердила гарантии Польше.
Гитлер сообщил Герингу, что отложил вторжение в Польшу до 1 сентября: «Мне придется посмотреть, нельзя ли устранить возможность вмешательства Англии»685. Геринг активно участвовал в этих попытках, привлекая своего знакомого шведского бизнесмена Б. Далеруса, который курсировал между Германией н Великобританией. Гитлер соглашался на англо-германский союз, предоставление свободной гавани для Польши в Данциге, когда город станет частью Германии, урегулирование колониального вопроса. Но при одном условии — в сентябре Данциг должен быть немецким.
Чемберлен не отказался от идеи нового соглашения с Гитлером, но теперь уже с позиции силы. Гнтлер не должен ставить сроков. Он должен продемонстрировать лояльность. Лондон предложил Муссолини стать инициатором нового Мюнхена на выгодных для Гитлера условиях: передача Германии Данцига и части польского коридора. 29 августа Гитлер сообщил англичанам, что согласен на этн условия. Он знал, что не согласна Польша, и не собирался ждать, пока англичане будут уговаривать поляков. Но некоторый клнн между своими противниками он таким образом вбил, оставив у Чем-берлена ощущение, что можно искать мир и после начала войны. Это дало Гитлеру выигрыш во времени. Под давлением Великобритании поляки начали мобилизацию лишь в последний момент перед войной.
Кулоидр назвал Чемберлена «миссионером, попавшим к людоедам»686 . Если Чемберлен и был миссионером, то явно из ордена иезуитов.
«Варвар» Гитлер договорился с «варваром» Сталиным, и политическая вселенная, в центре которой стояла Великобритания, рухнула. И хотя Чемберлен еще пытался восстановить положение военными средствами, для этого не годились ии он, ии Великобритании. На место лидера Запада властно выходили США во главе с Рузвельтом, а в самой Великобритании в затылок Чемберлену дышал Черчилль. Оставалось только определиться, кто возглавит мир «варваров» — Гитлер или Сталин, н будет готова новая Большая тройка властителей планеты.

Риббентроп заявил, что «Антикоминтерновский пакт был в общем-то направлен не против Советского Союза, а против западных демократий». Он даже пошутил: «Сталин еще присоединится к Антик оминтерновскому пакту»661. Это был зондаж. Через год такая возможность будет обсуждаться более серьезно.
Важную роль играли и тосты на банкете по поводу успешного проведения мероприятия. Сталин сказал: «Я знаю, как сильно германская нация любит своего вождя, и поэтому мне хочется выпить за его здоровье»662. Молотов и Риббентроп пили за Сталина, причем советский премьер специально подчеркнул, что нынешнее изменение международной обстановки началось с речи Сталина на съезде, «которую в Германии правильно поняли»663. Молотов затем развивал эту мысль: «Т. Сталин бил в самую точку, разоблачая происки западноевропейских политиков, стремящихся столкнуть лбами Германию и Советский Союз»664. Теперь, когда дело было сделано, можно было в порядке восхваления вождя таким образом интерпретировать пассаж сталинской речи о межимпериалистических противоречиях. Во время беседы Сталин показал Риббентропу, что прекрасно осведомлен о германо-британских переговорах. Когда министр упомянул об очередном зондаже англичан, Сталин произнес: «Речь, видимо, идет о письме Чемберлена, которое посол Ген-дерсон 23 августа вручил в Оберзальцберге фюреру»665. Сталин прекрасно зиал, какова альтернатива советско-германскому пакту. Англо-германский пакт.
Совете ко-германский пакт о ненападении, известный как пакт Молотова—Риббентропа, был подписан в ночь на 24 августа 1939»г.(официальной датой его подписания считается день начала переговоров 23 августа).
Эта дата стала одной из рубежных в мировой истории, и споры о Пакте разделяют историков, да и образованных людей вообще, идеологическими барьерами. Для одних Пакт — необходимая мера защиты страны от гитлеровского нападения: «Советско-германский договор о ненападении содействовал укреплению безопасности не только у западных границ СССР, но привел к стабилизации обстановки и на восточных рубежах страны»666. Намеренно цитирую монографию, которая вышла не в 1947 и не в 1977, а в 1997 году.
Для других Пакт — преступление, которое обрекло народы Европы на раздел между двумя тоталитарными режимами. По типичной оценке, высказанной С. 3. Случем, пакт «предоставлял агрессору полную свободу действий», а в секретном протоколе «зафиксировал договоренность двух агрессивных государств о территориально-политическом переустройстве и разделе сфер интересов в Восточной Европе, первой жертвой которой и должна была стать Польша»667.
Подводя итог заключению пакта между СССР и Германией, Черчилль утверждает, что «только тоталитарный деспотизм в обеих странах мог решиться на такой одиозный противоестественный акт»668. Политик здесь явно возобладал над историком, что часто случается в повествовании Черчилля. Он «забыл», что всего годом ранее государства Запада, которые Черчилль вовсе не считал тоталитарными и деспотичными, пошли в Мюнхене на еще более «одиозный и противоестественный акт».
Сегодня, в начале XXI в. уже можно выйти нз плена идеологических сражений середины столетия и взглянуть на предвоенный период более спокойным взглядом. Это было в прошлом веке. Как мы суднм о наполеоновских войнах, которые не мешали развитию советско-французских отношений во второй половинеХХ в. Спокойный взгляд поможет точнее оценить логику событий, что необходимо, дабы не повторять историю как новую трагедию.
Прежде всего возникает вопрос: предопределял ли Пакт раздел Восточной Европы? И. Фляйшхауэр с присущей ей научной дотошностью предлагает проводить «различие между законной заинтересованностью советской стороны в достижении (оборонительного) соглашения о ненападении, с одной стороны, и фактическим вступлением в (наступательный по своим последствиям) союз с целью раздела (военными средствами) сфер политического влияния — с другой»669 . Если разделять эти понятия, то на первое Сталин согласился 19 августа (за четыре дня до подписания Пакта), а на второе — уже после начала германо-польской войны, когда выяснилось, что нового Мюнхена не будет, но поляки не смогут оказать длительного сопротивления немцам. Это уже позволяет увидеть широкий спектр альтернатив, которые должны были брать в расчет в Кремле. Уже после Пакта могло состояться германо-польское соглашение под давлением Великобритании и Франции и новый Мюнхен — уже с участием СССР. После нападения Германии на Польшу могло начаться эффективное наступление на Западном фронте в момент нападения немцев на Польшу, которое оттягивает силы Гнтлера на Запад и спасает поляков от быстрого разгрома. Каждый из этих вариантов был выгоднее СССР, чем ситуация июля и тем более марта 1939 г., что совершенно не исключалось Пактом.
Исходя из многовариантности событий, М.И. Мельтюхов считает: «Что касается секретного протокола к советско-германскому пакту, то этот документ также носит достаточно аморфный характер. В нем не зафиксированы какие-либо антипольские соглашения сторон... Как видим, все «антнпольское» содержание документа состоит из бесконечных оговорок — «если бы, да кабы» и абстрактных понятий «сферы интересов», «территориально-политическое переустройство». В любом случае никаких реальных территориальных изменений или оккупации «сфер интересов» советско-германский договор не предусматривал»670. Однако антипольские соглашения зафиксированы хотя бы тем, что по территории Польши проводились разграничительные линии. Но можно согласиться с М.И. Мельтюховым, что в неконкретности — принципиальное отличие советско-германского пакта от мюнхенского. Но именно после Мюнхена «аморфные» понятия (кстати, широко применявшиеся в колониальной дипломатии) получили конкретное наполнение. Верно, что Пакт оставлял Гитлеру возможность как для военных, так и для «мюнхенских» решений. Но все эти решения (в том числе и те, что могли быть предприняты вместе с СССР и Великобританией) являлись антипольскнми. Пакт закрывал возможность германо-польского сближения за счет СССР. Но этим он делал неизбежным сокращение территории Речи Посполитой, «территориально-политическое переустройство», которое никак не соответствовало ее интересам.
Пытаясь защитить СССР от обвинений в агрессивных намерениях, В.Я. Сиполс утверждает: «Ни на какую сферу интересов в Польше СССР не претендовал»671. Вот тебе раз! Но это же прямо записано в протоколе. По версии В.Я. Снполса, Сталин был вынужден принять нацистские формулировки, потому что не было времени их переделывать. Как мы видели, участникам переговоров хватило времени ие только на то, чтобы согласовать многочисленные формулировки, но и чтобы основательно поторговаться по поводу сфер интересов, на которые «не претендовал» СССР.
С самого начала существования большевистской диктатуры она, как и всякая бюрократическая диктатура, была озабочена расширением своей «сферы влияния», даже если эта сфера распространялась на формально независимую Монголию или территорию Китая или Испании, занятую ненадежными союзниками. В этом отношении СССР отличался от Великобритании меньшим размахом, а от Германии — меньшим цинизмом. Но и то, и другое постепенно проходило по мере роста военно-индустриальной мощи коммунистической бюрократии. Пакт позволил СССР войти в круг «великих держав», распоряжавшихся судьбами Европы.

Когда Гитлер узнал, что Риббентроп может ехать в Москву 23 августа, он воскликнул: «Это стопроцентная победа! И хотя я никогда этого не делаю, теперь я выпью бутылку шампанского!»648
Гитлер говорил 22 августа, что боится только одного, что «в последний момент какая-нибудь сволочь предложит план посредничества»649 . Имелся в виду Чемберлен.
Поскольку Польша своим несогласием на проход войск заблокировала военные переговоры в Москве, заключение англо-франко-советского союза до близившейся развязки германо-польского конфликта перестало быть реальной альтернативой германо-советскому сближению. Очевидно, что после заключения пакта о иена-падении между СССР и Германией военное соглашение вообще не могло быть заключено. 22 августа Ворошилов встретился с Думен-ком, который как раз накануне получил согласие правительства на подписание военной конвенции, буде ее проект все-таки выработается. Ворошилов сказал: «Французские и английское правительства теперь слишком затянули политические и военные переговоры. Ввиду этого не исключена возможность некоторых политических событий...»650 . Возможность была именно не исключена. Переговоры с Риббентропом могли еще и сорваться.
Тем временем слухи о советско-германском сближении не на шутку обеспокоили Японию. 22 августа, когда советские танки уже прорвали японский фронт за Халхин-Голом, японский посол Осима встретился с Вайцзекером. Он был крайне обеспокоен тем, что «если Россия освободится от забот в Европе, она усилит свой фронт в Восточной Азии и оживит китайскую войну»651. Союз с коммунистической державой явно противоречил обязательствам Германии по «Антикоминтерновскому пакту». Посол «ожидает в Японии некоторый шок» от подписания пакта. Вайцзекер стал успокаивать японца, разъясняя, что пакт будет способствовать нормализации советско-японских отношений. Да и прежнее толкование «Антикоминтер-новского пакта» как антисоветского устарело. Ведь «для Японии Англия стала врагом № 1, а Германии угрожает не столько русская,сколько британская политика». И если уж быть до конца откровенными, то когда Германия предлагала еще сильнее углубить немецко-японское сотрудничество, «японское правительство тянуло»652 (5 мая японцы отказались дополнить «Антикоминтерновский пакт» военным соглашением). Пришлось послу проглотить пилюлю. Но японцы не забыли, что Гитлер не ставил их заранее в известность о своих внешнеполитических прыжках, и в 1941 г. прн очередном резком повороте не последовали за ннм. Вайцзекер признал: «Мы пересели на русскую лошадку н сумели... быстро отдалить от себя японцев»653.
23 августа, прилетев в Москву, Риббентроп встретил прохладный прием, но на очень высоком уровне. В переговорах участвовал лнчно Сталин, который не поддерживал разговоры о «духе братства» двух народов, а деловито торговался.
Советская сторона приняла немецкие поправки к проекту пакта, кроме помпезной преамбулы о дружбе.
В окончательном виде проект предусматривал:
«Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга, как отдельно, так и совместно с другими державами».
«В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, Другая договаривающаяся сторона ие будет поддерживать ни в какой форме зту державу». Немцы поправили советский проект так, чтобы было неважно, кто стал инициатором войны.
Статья 3 предусматривала взаимные консультации по вопросам, представляющим взаимный интерес. Статья 4 фактически аннулировала «Антикоминтерновский пакт»: «Ни одна из Договаривающихся Сторон не будет участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны»654. После зтого «Антикоминтерновский пакт» пришлось заменять «Тройственным пактом», который был заключен в 1940 г. Но и военная конвенция СССР с Великобританией и Францией стала невозможной.
Статья 5 предусматривала комиссии для урегулирования споров и разногласий, По настоянию немцев была вписана формулировка о «дружественном» обмене мнениями. По предложению немцев договор заключался на 10 лет и должей был вступить в действие немедленно.
Сложнее шел раздел сфер влияния. Риббентроп предложил линию, примерно соответствующую линии Керзона (объявленную в 1919 г. границу этнической Польши), за которую германские войска не намерены заходить в случае войны. Территория восточнее этой линии была признана сферой интересов СССР. Риббентроп предложил СССР распоряжаться судьбой Финляндии и Бессарабии. Прибалтику было решено поделить на сферы интересов: Эстонию (наиболее опасное направление «клещей») — Советскому Союзу, Литву — Германии. По поводу Латвии разгорелся спор. Риббентроп пытался «отбить» в немецкую сферу влияния Либаву и Виндаву, но зти порты были нужны Советскому Союзу, и Сталин знал, что соглашение Гитлеру дороже, чем два порта и вся Латвня в придачу. И так советская сфера влияния была меньше, чем владения Российской империи. Гнтлер не стал упрямиться и отдал Латвию, сообщив свое решение Риббентропу в Москву.
Впрочем, если бы Сталин настаивал на других требованиях, Гитлер был готов уступать «вплоть до Константинополя и проливов»655 .
Секретный протокол предусматривал: «1. В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих прибалтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы будет являться чертой, разделяющей сферы влияния Германии и СССР. В этой связи заинтересованность Литвы в районе Вильно признана обеими сторонами»656.
«2. В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих Польскому государству, сферы влияния Германии и СССР будут разграничены примерно по линии рек Нарев, Висла и Сан.
Вопрос о том, желательно ли в интересах обеих Сторон сохранение независимости Польского государства, н о границах такого государства будет окончательно решен лишь ходом будущих политических событий.
В любом случае оба Правительства разрешат этот вопрос путем дружеского согласия»657.
Уступки Германии на Балканах также ограничивались территорией бывшей Российской империи: «3. Касательно Юго-Восточной Европы Советская сторона указала на свою заинтересованность в Бессарабии. Германская сторона ясно заявила о полной политической незаинтересованности в этих территориях»658.
После подписания документов с плеч участников переговоров свалилась гора — срыв встречи означал бы стратегический провал для обеих сторон. Разговор пошел гораздо дружелюбнее.
В ходе беседы с Риббентропом «Сталин и Молотов враждебно комментировали манеру поведения британской военной миссии в Москве, которая так и не высказала советскому правительству, чего же она в действительности хочет». Риббентроп, поддержав ценную для него антианглийскую тему, сказал, что «Англия слаба и хочет, чтобы другие поддерживали ее высокомерные претензии на мировое господство». «Господин Сталин живо согласился с этим... Англия еще господствует в мире... благодаря глупости других стран, которые всегда давали себя обманывать. Смешно, например, что всего несколько сотен британцев правят Индией... Сталин далее выразил мнение, что Англия, несмотря на слабость, будет вести войну ловко и упрямо»659.
Беседуя с Риббентропом, Сталин сказал, что «есть предел его терпению в отношении японских провокаций. Если Япония хочет войны, она может ее получить»660. Это был сигнал для Токио, и там он был услышан, тем более что вкупе с разгромом 6-й японской армии под Халхин-Голом слова Сталина звучали особенно убедительно. Допустившее операцию командование Квантунской армии было смещено.

Несмотря на прохладный и высокомерный тон советского заявления, лед продолжал таять. Молотов был доволен предложением немцев прислать не мелкого чиновника, как англичане, а министра.
Сам министр тут же послал Шуленбурга к Молотову снова, на этот раз—с проектом пакта, простым до примитивности: «Германское государство и СССР обязуются ни при каких обстоятельствах не прибегать к войне и воздерживаться от всякого насилия в отношении друг друга». Второй пункт предусматривал немедленное вступление в действие пакта и его долгую жизнь — 25 лет. СССР и Германия не должны были воевать до 1964 г. В специальном протоколе (о секретности речь не шла) Риббентроп предлагал провести «согласование сфер интересов на Балтике, проблемы прибалтийских государств»639 и т.д. Так впервые из уст Риббентропа прозвучала тема «разграничения сфер интересов» (формула, заимствованная у Г. Вильсона). Но пока совершенно неконкретно.
Явившись к Молотову, Шуленбург получил очередной ответ: если экономические соглашения будут подписаны сегодня, то Риббентроп может приехать через неделю — 26 или 27 августа. Это было поздновато для немцев — как раз на эти дни они планировали напасть иа Польшу. К тому же Молотова удивил по-дилетантски составленный проект пакта. Советские государственные деятели, которые уже далеко ушли от революционной юности, привыкли работать более солидно. Оии предложили немцам взять за основу один из уже заключенных пактов и составить проект как положено, с несколькими статьями, принятыми дипломатическими оборотами. На предложение Шуленбурга передвинуть сроки визита Риббентропа «Молотов возразил, что пока даже первая ступень — завершение экономических переговоров — не пройдена»640. «Старик поплелся к своей старухе». Было часа 3 дня 19 августа 1939 г.
Прошло полчаса, и Шуленбурга вызвали к Молотову опять. Явно что-то произошло. Оказывается, после встречи с послом Молотов имел возможность сделать доклад «советскому правительству». Вероятно, речь идет не только о Сталине, но о Политбюро, с членами которого Сталин обсуждал новую ситуацию: западные партнеры продолжают играть в умиротворение и водить СССР за нос, а нацисты предлагают прочный мир и почти союз. Далее тянуть невозможно, вот-вот нацистская Германия нападет на «фашистскую» Польшу.
Официальная советская историография ие афишировала это заседание. Последовавшее сообщение французского агентства «Га-. вас» о речи на нем Сталина было категорически опровергнуто им. О том, что Сталин принял решение не сам, а посовещавшись с соратниками, сообщил Черчилль641. В наше время, когда предвоенная эпоха основательно заросла травой, В. Суворов даже заявил, что на этом заседании Сталин «начал» Вторую мировую войну642. Можно подумать, что польскую границу первыми перешли советские войска или Сталин отдал указание о выступлении Гитлеру. В 1994 г. был опубликован текст «выступления Сталина» на этом заседании Политбюро, но сенсации опять не получилось. И текст выступления, где 19 августа Сталин уже сообщает о подробном разделе сфер влияния с Германией, и французский язык документа, и архив, в котором текст был найден (трофейные фонды Особого архива)мэ, говорят о том, что в лучшем случае перед нами — апокриф, составленный агентством «Гавас» или его информатором уже после заключения пакта о ненападении СССР и Германии. К пониманию действительных мотивов Сталина этот текст ничего не добавляет. По мнению И. Фляйшхауэр, причина того, что Сталин решил дать согласие на подписание пакта именно 19 августа, лежит, помимо все большей настойчивости немцев, «в осведомленности Сталина о безуспешных англо-французских усилиях относительно права прохода советских войск через польскую территорию и, с другой стороны, в осложнении положения СССР на Дальнем Востоке»644 . Попытка увязать принятие решения Сталиным с началом советского наступления на Халхин-Голе не выглядит убедительно. Советское наступление планировалось как блицкриг, и Сталин мог потянуть еще несколько дней, чтобы выяснить, как оно развивается. Так что все дело в поляках н в склонности Сталина обсуждать наиболее важные решения с соратниками по Политбюро, встреча которых была назначена на 19 августа. Такие обсуждения были полезны и как «мозговой штурм», и как возложение ответственности за рискованное решение на всех. Обсудив ситуацию на Политбюро, вождь принял окончательное решение — внешняя политика СССР меняет направление. Не прекращая переговоров с англо-французскими империалистами, посмотрим, что предложат немецкие. И если предложат больше — возьмем.
На второй встрече с Молотовым 19 августа Шуленбург получил проект пакта о ненападении, составленный по всем правилам дипломатической науки. Одного только там не бьшо — обычного для «литвнновскнх» пактов указания, что документ теряет силу в случае агрессин одной нз сторон против третьего государства645. Сталин и Молотов прекрасно понимали, зачем Гитлеру пакт.
Тем же вечером советские дипломаты получили команду не тормозить экономические переговоры, В ночь на 20 августа торгово-кредитное соглашение было подписано. СССР получал 200 миллионов марок, на которые мог покупать германское оборудование, а долги гасить поставками сырья и продовольствия.
20 августа Гитлер, рискуя своим престижем, направил Сталину личное послание, чтобы подтолкнуть нового партнера принять Риббентропа 22 или 23 августа. В своем письме Гитлер принимал советский проект пакта и предупреждал коллегу о близящемся столкновении Германии и Польши — времени оставалось мало.
Если бы Сталин отверг сближение, в запасе у Гитлера был другой вариант внешнеполитической стратегии.
«21 августа Лондону бьшо предложено принять 23 августа для переговоров Геринга, а Москве—Риббентропа для подписания пакта о ненападении. И СССР, и Англия ответили согласием!»646, — пишет В.И. Мельтюхов. Гитлер выбрал СССР, отменив полет Геринга 22 августа (в Лондоне об этой неприятности стало известно лишь после подписания советско-германского пакта). «Выбор Гитлера можно объяснить рядом факторов. Во-первых, германское командование бьшо уверено, что вермахт в состоянии разгромить Польшу, даже если ее поддержит Англия и Франция. Тогда как выступление СССР на стороне антигерманской коалиции означало катастрофу. Во-вторых, соглашение с Москвой должно бьшо локализовать германо-польскую войну, удержать Англию и Францию от вмешательства и дать Германии возможность противостоять вероятной экономической блокаде западных держав. В-третьих, не последнюю роль играл и субъективный момент: Англия слишком часто шла на уступки Германии, и в Берлине, видимо, в определенной степени привыкли к этому. СССР же, напротив, был слишком неуступчивым, и выраженную Москвой готовность к соглашению следовало использовать без промедления. Кроме того, это окончательно похоронило бы и так не слишком успешные англо-франко-советские военные переговоры»647.
Получив письмо Гитлера, Сталин отдал команду Ворошилову, и тот 21 августа зачитал западным военным миссиям заявление, в котором говорилось, что переговоры могут быть возобновлены, как только будет решен вопрос о пропуске войск.
21 августа Сталин поблагодарил Гитлера за письмо, выразил надежду, что пакт станет «поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими странами», и согласился на прибытие Риббентропа 23 августа. Этому дню суждено было стать историческим.

В 1942 г. Сталин рассказывал Черчиллю: «У нас создалось впечатление, что правительства Англии и Франции не приняли решения вступить в войну в случае нападения на Польшу, но надеялись, что дипломатическое объединение Англии, Франции и России остановит Гитлера. Мы были уверены, что этого не будет». Сталин привел в пример такой диалог с представителем союзников: «Сколько дивизий, —спросил Сталин, —Франция выставит против Германии после мобилизации?». Ответом было: «Около сотни». Тогда он спросил: «А сколько дивизий пошлет Англия?». Ему ответили: «Две, и еще две позднее». «Ах две, и еще две позднее, — повторил Сталин. — А знаете ли вы, сколько дивизий мы выставим на германском фронте, если мы вступим в войну против Германии?» Молчание. «Более трехсот»634. Сталин преувеличивал свои намерения трехлетней давности (все-таки во время разговора с Черчиллем шла Великая Отечественная война, когда выставить пришлось все, что было, и еще больше). На переговорах 1939 г. Ворошилов заявил, что СССР выдвинет против Германии 136 дивизий. Но все равно это было больше, чем могли выдвинуть французы (в реальности за время польско-германской войны онн сумели сосредоточить 78 дивизий), и несопоставимо больше, чем британцы, пытавшиеся с такими силами дирижировать всем европейским концертом.
11 августа, когда Сталин после «мозгового штурма» на Политбюро решил дать добро на сближение с Германией, Гитлер говорил верховному комиссару Лиги Наций в Данциге: «Все, что я предпринимаю, направлено против России. Если Запад так глуп и слеп, что не может это понять, я буду вынужден найти взаимопонимание с русскими, разбить Запад и потом после его поражения всеми моими объединенными силами повернуть против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы мы снова не голодали, как в последней войне»635 - Гитлер хотел быть равноправным партнером Запада, его раздражали претензии англичан руководить его походом на Восток. Обстановка вокруг Данцига накалялась. Сторонники объединения с Германией вооружались, поляки мешали этому. Гитлер угрожал полякам. До намеченного срока нападения на Польшу оставалось две недели.
14 августа Астахов сообщил Шнурре, что Молотов согласен обсудить и улучшение отношений, и даже судьбу Польши. Пока нацистов, запланировавших удар по полякам на 26 августа, подводила их собственная игра в «мы не торопимся». Астахов сообщил, что «упор в его инструкциях сделан на слове «постепенно»636.
Тогда нацистские лидеры решили отбросить ложйую гордость и попросить Молотова и Сталина ускорить дело.
15 августа посол Шуленбург получил инструкцию Риббентропа предложить советской стороне принять в ближайшее время визит крупного руководителя Германии. Это предложение следовало зачитать Молотову, но не отдавать в руки. Если дело сорвется, противник не должен получить бумаг.
Выслушав это предложение, Молотов согласился, что быстрота в этом вопросе нужна. Он прекрасно понимал, что «польский вопрос» разрешится в ближайшее время то ли войной, то ли новым Мюнхеном. Молотов и Шуленбург обсудили ситуацию подробнее. Поводом для этого стали несколько неуклюжие попытки итальянцев способствовать советско-германскому сближению, в котором Муссолини видел одну из возможностей избежать англо-франко-советского союза и невыгодной для «Оси» войны. Дуче не понимал значения событий и думал, что умиротворение с Востока может укрепить умиротворение с Запада. 15—16 апреля Муссолини на встрече с Герингом говорил, что советско-германское сближение было бы полезно для предотвращения окружения Германии.
Узнав о советско-германских консультациях, итальянские дипломаты в частном порядке стали пересказывать советским представителям некоторые предложения, которые могут быть выдвинуты немцами. Хотя Германию радовала готовность Муссолини принять советско-германское сближение, Шуленбург предложил не руководствоваться слухами, а разговаривать напрямую. В итоге приятной беседы Молотов опять разочаровал немецкого посла — с визитом Риббентропа торопиться не надо, «чтобы все не ограничилось просто беседами, проведенными в Москве, а были приняты конкретные решения»637.
Ситуация начинала напоминать сюжет о рыбаке и рыбке, но старуха оказалась хитрее и предложила рыбке множество не принадлежащих ей благ, отчего события развивались в обратном порядке: «золотая рыбка» становилась все более благодушной и в конце концов согласилась сделать «старуху» владычицей пол-Европы. Риббентроп то и дело посылал своего старика к Молотову, обещая все больше и больше: совместно гарантировать безопасность Прибалтийских государств (чего не удалось добиться от «Антанты»), содействовать улучшению советско-японских отношений, заключить поскорее выгодное экономическое соглашение, лишь бы Риббентропа пустили в Москву уже начиная с 18 августа. Но пока, 17 августа, «синее море» было все еще хмурым. Когда Шуленбург появился у Молотова, тот уже проконсультировался со Сталиным и дал ответ на предыдущий запрос Риббентропа: «Советское правительство принимает к сведению заявление германского правительства о его действительном желании улучшить политические отношения между Германией и СССР...» Но дальше следовало перечисление прошлых обид. Однако «раз уж теперь германское правительство меняет свою прежнюю политику», то оно должно сначала доказать серьезность своих намерений и заключить экономические договоры: выделение Советскому Союзу кредита в 200 миллионов марок на семь лет (в 1946 г. о нем никто и не вспомнит), поставки ценного оборудования. Сначала — договоры, потом — все остальное. А вот следующим шагом можно заключить пакт о ненападении или подтвердить старый договор о нейтралитете 1926 г. И, наконец, самое вкусное: «С одновременным подписанием протокола, который определит интересы подписывающихся сторон в том или ином вопросе внешней политики и который явится неотъемлемой частью пакта»638. В этом протоколе можно оговорить все, вплоть до отношения к Польше, ради чего немцы и городилн весь огород. Но о разделе сфер влияния и секретности протокола речь не шла.

Меньше всего в расчет принимали позицию Польши. И это обижало польских политиков. Великие державы забыли, что маленькая, но гордая нация может парализовать их планы, чего бы это ей потом ни стоило.
Военные переговоры в Москве, которые, как казалось Моло-тову, могли бы вытянуть из тупика политические переговоры с союзниками, зашли в тупик из-за проблемы прохода войск через Польшу. Как и в случае с политическими переговорами, в центре внимания оказался чехословацкий опыт. В 1938 г. СССР был готов оказать помощь жертве агрессии, но Красная армия не могла пройти на поле боя. Тогда Польша была частью прогерманской коалиции. Может быть, теперь все будет иначе?
Но нет. Поляки твердо встали на защиту своих границ против СССР.
Польский главнокомандующий Э. Рыдз-Смиглы заявил: «Независимо от последствий, ии одного дюйма польской территории никогда не будет разрешено занять русским войскам»625.
«Военное совещание вскоре провалилось из-за отказа Польши и Румынии пропустить русские войска, — с печалью вспоминает У. Черчилль. — Позиция Польши была такова: «С немцами мы рискуем потерять свободу, а с русскими — нашу душу»626 (фраза маршала Рыдз-Смиглы). Польше предстояло испробовать сначала одно, а потом другое. Что же, по крайней мере душа польского народа все еще цела. «Препятствием к заключению такого соглашения служил ужас, который эти самые пограничные государства испытывали перед советской помощью в виде советских армий, которые могли пройти через их территории, чтобы спасти их от немцев и попутно включить их в советско-коммунистическую систему, — продолжает Черчилль. — Ведь они были самыми яростными противниками этой системы. Польша, Румыния, Финляндия и три прибалтийских государства не знали, чего они больше страшились — германской агрессий или советского спасения. Именно необходимость сделать этот жуткий выбор парализовала политику Англии и Франции» .
Чтобы как-то смягчить ситуацию, Ворошилов предложил конкретный план прохода советских войск через польскую территорию по двум узким коридорам. Варианты ведения войны, изложенные начальником генерального штаба РККА Шапошниковым, своей конкретностью особенно впечатлили Думенка, который в отличие от британских коллег разбирался в сухопутных операциях, но имел слабое представление о восточноевропейском театре военных действий. План Ворошилова—Шапошникова исходил из наболевшей проблемы «клещей»: северная колонна проходит через Виленский коридор, блокируя поползновения немцев наступать в Прибалтике, а южная — через Галицию, отрезая немцев и от Украины, и от румынской нефти. Одновременно флоты союзников вторгаются на Балтику и блокируют Германию, предотвращая возможную высадку немцев в Прибалтике. Эти темы будут иметь продолжение в дальнейшем советском военном планировании.
Французы поддержали идею прохода Красной армии через четко очерченные полосы польской территории. Но поляки упирались. Лиха беда начало. Сегодня советские войска займут Вильно и Галицию, а завтра откажутся оттуда выходить, напоминая, что это — не польская земля. К тому же поляков беспокоило участие СССР в будущей мирной конференции как одного из победителей, который будет требовать свою долю. Как раз за счет Польши.
Ворошиловский план пугал поляков даже своей конкретностью. Красные должны были занять спорную с Литвой территорию, что позволяло им потом торговаться с участием Литвы, а также ядро украинских земель, что после войны возродило бы «украинский вопрос», способный взорвать Речь Посполитую.
Столкнувшись с сопротивлением поляков, союзники предложили заключить конвенцию без их согласия (в это время припугнуть Гитлера было бы весьма актуально уже даже для Чемберлена), но тут уж отказался Ворошилов. Красная армия должна иметь право войти в Польшу в первый день войны, а не когда польская армия уже будет разбита.
Характерен такой диалог Ворошилова и Думенка.
Думенк: Что касается упомянутых ранее стран, то мы считаем, что их дело — защищать свою территорию. Но мы должны быть готовыми прийти им на помощь, когда они об этом попросят...
Ворошилов: А если они не потребуют помощи?
Думенк: Нам известно, что они нуждаются в этой помощи.
Ворошилов: Если же они своевременно не попросят этой помощи, это будет значить, что они подняли руки кверху, что они сдаются. Думенк: Это было бы крайне неприятно.
На помощь поставленному в тупик Думенку приходит Драке: «Если Польша и Румыния не попросят помощи СССР, они в скором времени станут простыми немецкими провинциями, и тогда СССР решит, как с ними поступить»628. Адмирал невольно подтвердил худшие подозрения советского руководства: Англия хочет втянуть СССР в войну в таких условиях, когда Польша и Румыния окажутся оккупированными Германией и немецкие войска выйдут к границам СССР. Проход через территорию соседей позволял Красной армии занять выгодные позиции в Карпатах и на подступах к Восточной Пруссии. «Несвоевременный» призыв о помощи со стороны поляков и румын сдавал эти выгодные позиции немцам.
Впрочем, некоторые современные авторы ищут более коварные мотивы советского требования на проход войск, «Но почему Сталин так настаивал на этом? Возникает вопрос — уж не потому ли, что был уверен, что такого согласия (особенно Польша) никогда не даст, а, следовательно, отпадет и соглашение с Англией и Францией? Не следует забывать, что именно в этот момент, в середине августа 1939 г., окончательно согласовывались сферы интересов Германии и СССР «на всем протяжении между Балтийским и Черным морями»6-9, — размышляет З.С. Белоусова. Вот уж, воистину, коварство Сталина не знает границ. Но, во-первых, окончательное согласование упомянутых сфер интересов происходило не до, а во время визита Риббентропа в Москву. А во-вторых, для того, чтобы не достигать соглашения с Англией и Францией, Сталину достаточно было не предлагать самих переговоров. Собираясь заключать соглашение с Гитлером, можно было не беспокоиться о реноме борца с фашизмом. Тупик в переговорах с Великобританией н Францией толкал Сталина на принятие предложений Германии, а не стремление к сближению с Германией порождало тупик в переговорах с «Антантой». СССР выдвинул требование прохода своих войск на германский фрднт раньше, чем было достигнуто даже принципиальное согласие на визит Риббентропа в Москву. Требование это неизбежно вытекало из опыта Чехословацкого кризиса, когда именно сопротивление Польши и Румынии проходу советских войск делало их участие в защите Чехословакии невозможным.
Ситуация с Польшей была гораздо опаснее для СССР. Следовала простая комбинация: Германия нападает на Польшу, наносит ей поражение. Великобритания, Франция и СССР объявляют войну Германии. После этого французы и англичане топчутся у линии Зигфрида, а основные сражения развертываются на Восточном фронте. После всех комбинаций умиротворения такая стратегическая ловушка представлялась наиболее вероятной. Собственно, Польша через месяц как раз в нее и попала.
Не только СССР боялся попасть в ловушку. Его партнеры испытывали точно такие же страхи. «Партнерами владел страх оказаться обманутыми, вовлеченными в войну против своей воли из-за принятых на себя чрезмерных обязательств... Так, британская сторона почти два месяца отказывалась включить в текст договора пункт об обязательстве партнеров не заключать сепаратный мир, опасаясь, что в случае войны СССР может придерживаться пассивной стратегии и перенести всю тяжесть боевых действий на плечи союзников, которые, даже потерпев поражение, не смогут заключить мир»630, — комментирует М.Л. Коробочкин. То, что союзники ждали от СССР, они в дальнейшем будут в значительной степени делать сами.
З.С. Белоусова констатирует: «Франция настойчиво добивалась согласия Польши на поставленный советской делегацией вопрос. Однако следует отметить, что это делалось слишком поздно — только в середине августа 1939 г.»631. 17 августа британская дипломатия, обеспокоенная отказом Гитлера пойти навстречу ее предложениям, присоединилась к попыткам французов сдвинуть польскую позицию с мертвой точки. Но поляки были непоколебимы. Польский посол Ю. Лукасевнч заявил в беседе с Боннэ: «Что бы Вы сказали, если бы Вас просили доверить охрану Эльзас-Лотарингии Германии»6'2. И Эльзас, и Западная Украина были приобретениями, в надежности которых собеседники не были уверены. Удрученный Боннэ считал, что отказ согласиться на проход советских войск означал бы, что «Польша приняла бы на себя ответственность за возможный провал военных переговоров в Москве и за все вытекающие из этого последствия»633. То есть за войну, поглотившую Речь Посполнтую.

Позиция Молотова наводила и партнеров СССР, л самих «гарантируемых» на самые неприятные размышления о намерениях Советского Союза. Ведь получалось, что он мог вторгнуться на территорию любого из соседей в случае их добровольного («без такой угрозы») сближения с Германией, и при этом рассчитывать на помощь Великобритании и Франции. Речь шла прежде всего о странах Прибалтики. Англичан и французов это совершенно не устраивало.
Распространение гарантий на страны Прибалтики, которые их не просили, было совершенно невыгодно Великобритании и Франции, но настолько же принципиально для лидеров СССР, которые видели в Прибалтике северный фланг «клещей». Сталину и Моло-тову было совершенно все равно, согласятся Эстония, Латвия и Литва стать плацдармом для нападения на СССР под давлением Германии или без оного. А страны Запада вовсе не желали воевать с Гитлером, если тот начнет сражаться с СССР за Прибалтику.
В это время французское руководство уже не на шутку было обеспокоено военной угрозой Германии, от которой Франция, в отличие от Великобритании, не была отгорожена морем. Ж. Бонне писал послу в Лондоне: «Колебания британского правительства накануне решающей фазы переговоров рискуют сегодня скомпрометировать не только судьбу соглашения, но и саму консолидацию нашей дипломатической и стратегической позиции в Центральной Европе». Прн зтом Франция «предпочитает трудности, которые может повлечь принятие русского определения косвенной агрессии, серьезной и намеренной опасности, которая последовала бы за провалом, окончательным или временным, переговоров»603.
Особенно обидно было то, что кризис возник, когда остальные положения договора уже были согласованы.
В начале июля французский посол Наджиар предложил разрешить противоречия по поводу стран Прибалтики в секретном протоколе, чтобы не толкать их в объятия Гитлера самим фактом договора, который фактически ограничивает их суверенитет. «В течение лета 1939 г. это было первое серьезное предложение относительно включения в договор секретного дополнительного протокола. Оно исходило от французской стороны»604. 17 июля Великобритания и Франция предложили в секретном приложении к договору перечислить страны, на территорию которых оно распространяется (включая Турцию, Эстонию, Латвию и Финляндию). Первоначально Молотов не воспринял идею секретного протокола, но затем она получит развитие в советско-германских отношениях.
2 августа англо-французская позиция сдвинулась еще на дюйм — было дано согласие считать косвенной агрессией события, связанные с угрозой силы. Но если возникнет «угроза независимости или нейтралитету» одного из сопредельных государств без угрозы силы, то и тогда могут начаться консультации о совместных англо-франко-советских действиях. Но Советский Союз опасался ловушки со стороны «Антанты». Немцы проникнут в Прибалтику, а СССР не получит никакой поддержки, кроме консультаций.
Нежелание партнеров согласиться на формулу Молотова (несмотря на некоторые частные уступки с их стороны) злило его, тем более что длительные заседания отвлекали председателя совнаркома от более срочных дел. В телеграмме своим полпредам в. Париже и Лондоне он назвал партнеров по переговорам «жуликами и мошенниками» и сделал пессимистический вывод: «Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет»605. 18 июля он дал команду возобновить консультации с немцами о заключении хозяйственного соглашения. 22 июля было заявлено о возобновлении советско-германских экономических переговоров. Это обеспокоило англичан и французов, и чтобы не сорвать переговоры с СССР окончательно, они 23 июля согласились на советское предложение одновременно вести переговоры по политическому соглашению и по военным вопросам. Разработку конкретного плана совместных военных действий против Германии Молотов считал более важным вопросом, чем даже определение «косвенной агрессии». Если удастся согласовать план удара по Германии, то ее вторжение в Прибалтику вряд лн состоится.
Миссия союзников не торопясь села на пароход (ие самолетом же лететь), выплыла 5 августа и прибыла в СССР 11 августа. Куда торопиться? Состав военной делегации также не впечатлил советскую сторону, которая выставила на переговоры наркома обороны Ворошилова. Французов представлял бригадный генерал Ж. Ду-менк. Английскую делегацию возглавил адъютант короля и начальник военно-морской базы в Портсмуте адмирал Р. Драке, человек весьма далекий от вопросов стратегии, но зато резко критически настроенный в отношении СССР. Маршал авиации Ч. Бариет должен был компенсировать" некомпетентность Дракса, но он мало что понимал в сухопутных операциях. Британская делегация получила инструкцию вести переговоры медленно и давать как можно меньше информации, особенно в тех вопросах, которые «раскрывают русским франко-британские намерения»606. Намерения эти, согласно той же инструкции, заключались в ведении позиционной войны, причем Польше отводилась важная роль. Считалось, что она может наступать на немцев и, «предприняв наступательные действия на востоке, могла бы облегчить давление на западе»607. Так что при таком мощном союзнике Англии и Франции не очень-то был нужен СССР с его хилой армией. Предстояло выяснить, насколько он сможет помочь полякам и румынам, если они попросят, а также — можно ли рассчитывать на создание советского экспедиционного корпуса дляпомощи туркам против итальянцев и болгар. Это фантастическое представление о грядущей войне будет дорого стоить союзникам.
Думенку рекомендовали действовать по обстоятельствам в контакте с англичанами, но тоже больше слушать, чем сообщать. Барнет признал: «Я понимаю, что политика правительства — это затягивание переговоров, насколько возможно, если не удастся подписать приемлемый договор»608. У. Ширер недоумевает: «Трудно понять приверженность англичан политике затягивания переговоров в Москве»609. Мотивы очевидны, н они такие же, как и мотивы Стрэнга. Было неясно, чьим союзником станет СССР.
В это время было также непонятно, чьим союзником станет и Великобритания.
В июле в Лондон на заседание китобойной комиссии прибыл сотрудник Геринга X. Вольтат. С ним начались консультации советника Чемберлена Г. Вильсона и министра торговли Р. Хадсона. Речь шла не о китах. План Вильсона, изложенный нм Вольтату 21 июля и германскому послу Дирксену 3 августа, предполагал заключение германо-британского пакта о ненападении, который поглощал бы систему гарантий, данную Великобританией странам Восточной Европы. Сферы интересов двух стран в Европе разграничивались бы, причем за Гитлером признавалась бы гегемония в Восточной и Юго-Восточной Европе. Предусматривались также соглашения об уровнях вооружений, урегулировании колониальных претензий Германии и предоставление ей крупного кредита.