Мир на краю

Поворот в стратегии Коминтерна был закреплен его VII (и последним) конгрессом, который проходил 25 июля— 21 августа 1935 г. «Гвоздем программы» стал доклад Димитрова «Наступление фашизма и задачи Коммунистического Интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма». Димитров заявил, что в новых условиях настала пора коммунистам защищать буржуазную демократию: «Сейчас трудящимся массам в ряде капиталистических стран приходится выбирать не между пролетарской диктатурой и буржуазной демократией, а между буржуазной демократией и фашизмом»"7. Прежде коммунисты только и делали, что с этой демократией боролись.
Димитров умело сочетал, с одной стороны, новые задачи установления «единого фронта» с социал-демократическими и иными партиями, и с другой — старые лозунги борьбы за советскую власть, к которой новые союзники вовсе не стремятся. Димитров допускал уже возможность создания правительства «Народного фронта», которое поддержат коммунисты, но торжественно оговорил, что его не следует считать промежуточной стадией на пути к победе социализма, а лишь орудием в борьбе с фашизмом. Освобождение трудящимся может принести только советская власть.
Иными словами, коммунисты приближаются к власти вовсе не для того, чтобы с ее помощью устанавливать диктатуру пролетариата {то есть коммунистической партии), а чтобы отбиться от натиска фашистов. Союзники могут не волноваться.
Осторожная форма, в которой Димитров формулировал новую стратегию Коминтерна, вводит в заблуждение зарубежных исследователей: «По сути, нововведения Димитрова касались тактики, но никак не стратегии Коминтерна, поэтому мы считаем себя вправе не употреблять термин «стратегия» в отношении «Народного фронта»338. Новое отношение к либеральному режиму, новый путь к власти, новая политика союзов — что это, как не новая стратегия. Просто этот поворот не мог быть заявлен во всей полноте, ио даже умеренные формулы Димитрова в случае их применения на практике вели к совершенно иной политической линии коммунистов, что и подтвердила Испания. То, что понимали Сталин и Димитров, нельзя было сообщать публично. Партнеры компартий не должны были бояться инфильтрации коммунистов в государственные структуры, полагая, что союзники безопасны, пока не настало их время бороться за советскую власть. А это возможно только после выполнения задач «Народного фронта». Теперь коммунисты иногда будут умереннее даже своих союзников социалистов, чтобы не спугнуть их, как в свое время спугнули Чан Кайши. Сталин готовил установление прокоммунистической диктатуры в формальных рамках парламентской демократии. Это, конечно, была иная стратегия, чем линия Коминтерна 1928—1934 гг.
Торез говорил на конгрессе о том, что объединение коммунистов и социалистов возможно только на большевистской платформе. «Но как можно было готовить установление «советской власти», заседая в буржуазном парламенте вместе с социалистами и центристами? — недоумевают К. Макдермотт и Д. Агню. — Вряд ли подобная большевистская риторика могла убедить потенциальных союзников коммунистов по антифашистскому блоку в искренности намерения последних защищать демократию»359. Не могла, но убедила. И здесь также действовал точный психологический расчет Сталина и егосоратников. Радикальная большевистская риторика коммунистов усыпляет бдительность союзников. Они считают, что в нынешних условиях коммунисты не борются за власть, так как их путь к власти лежит через революционный кризис, распад «Народного фронта», свержение парламентаризма и установление советской власти. Пока нет симптомов такого развития событий, коммунисты безопасны.
Идеологические перемены на конгрессе прн всей их осторожности были кардинальными. Я.С. Драбкин пишет об этом: «Решения VII конгресса вместо традиционного призыва к мировой революции пролетариата выдвинули на первый план иные лозунги: борьба против фашизма за демократию, единого рабочего антифашистского народного и антиимпериалистического фронта»1"'. Конечно, Сталин не собирался на самом деле бороться за демократию и отказываться от мировой коммунистической экспансии. Но теперь коммунисты уже более благожелательно смотрели на буржуазные режимы, где сохранялся парламентский плюрализм. П. Тольятти говорил на конгрессе: «Выделяется группа капиталистических стран, большей частью сохранивших парламентский режим, которые более или менее заинтересованы в сохранении мира»31. Это вам ие «фашизирующееся государство» Чехословакия, которое ИККИ готов был обличать еще несколько месяцев назад.
С такими установками было легче бороться за коллективную безопасность. В одной из резолюций говорилось: «Если какое-либо слабое государство подвергнется нападению со стороны одной или нескольких крупных империалистических держав, которые захотят уничтожить его национальную независимость и национальное единство или произвести его раздел, как это было при разделе Польши, то война национальной буржуазии такой страны для отпора этому нападению может принять характер освободительной войны, в которую рабочий класс и коммунисты этой страны не могут не вмешаться»362 . Так и выйдет. Но только одним из этих империалистических государств, которые разделят Польшу, будет СССР.
А пока Москва становилась источником надежд Европы. Коммунисты предлагали всем демократическим силам союз против фашизма, Советский Союз делал то же самое предложение либеральным государствам. Социал-демократы теперь уже не считали новый курс Коминтерна игрой, и не обращали внимания на многочисленные рудименты старого курса. В 1936 г. один из лидеров социалистического интернационала О. Бауэр заявил коммунисту Э. Фишеру: «Союз демократических рабочих партий с Советским Союзом не только стал возможным, он исторически необходим»-'61. Эта историческая необходимость давала шанс Европе оттеснить фашизм на периферию» цивилизации. Европейские весы резко качнулись влево.

Там тоже победил «Народный фронт», и политическая ситуация быстро накалилась. В июле 1936 г. военные подняли мятеж против правительства. Страна раскололась, началась кровопролитная Гражданская война. Но не это пугало французов. Никаких признаков подготовки переворота во Франции не наблюдалось. Пугали те преобразования, которые стали проводиться в это время на территории, которая осталась под контролем Испанской республики. Как раз эти преобразования имели прямое отношение к французским проблемам. Поскольку в условиях Гражданской войны в Испании нормальное функционирование капиталистической экоиомики было невозможно, начались преобразования, которые привели к изменению отношений собственности. Причем большинство предприятий перешли ие к государству, как в СССР, а к коллективам работников. Такая «инициатива снизу» была возможна и во Франции, что доказывали захваты предприятий французскими рабочими сразу после победы «Народного фронта». Опыт Испании был заразителен , и французские социалисты опасались такого непредсказуемого развития событий. Леои Блюм не хотел, чтобы что-то похожее на революцию в Испании (даже без гражданской войны) повторилось во Франции. Но он не мог в этом признаться— тогда померкли бы остатки престижа социалистической партии, на словах выступавшей не просто за радикальные преобразования, но и за социализм.
Отсюда — поразительная политика Блюма в отношении «братской» Испанской республики. 25 июля французское правительство ввело запрет на экспорт военных материалов в Испанию. Это решение было принято в отношении законного правительства, которое к тому же возглавлялось теми же партиями, что и во Франции. Так начался следующий этап «умиротворения», известный как «невмешательство» в Испании. И начали его французские социалисты.
Испанский вопрос вышел на первый план французской политики. Помогать испанцам означало рисковать столкновением с Германией, отказаться от «умиротворения», сближаться с СССР, готовиться к войне. Отток капитала неизбежно усилился бы. Правительству пришлось бы вмешиваться в отношения собственности, возможно — по испанскому образцу. «Блюм опасался, что активная поддержка Испанской республики будет способствовать радикализации политической обстановки в самой Франции, в результате чего социалистам придется уступить руководящую роль компартии, которая особенно решительно требовала оказания помощи законному испанскому правительству»369.
Эта моральная капитуляция перед лицом фашизма, активно боровшегося против Испанской республики, разложила французский «Народный фроит» сильнее, чем экономические проблемы. Стало ясно, что французский «Народный фронт» не готов к более глубоким преобразованиям и, следовательно, не имеет перспективы. Дальше можно было только отступать.
В результате Блюму пришлось бесславно уступить власть либеральным партиям, а сторонники «Народного фронта» были деморализованы. С момента начала «невмешательства», а ие после «паузы» Блюма, начинается агония «Народного фронта» во Франции.После отставки Блюма была предпринята попытка возродить «Народный фронт» снизу. По инициативе коммунистов и «Амстер-дам-Плейель» (во Франции — «Мир и свобода») началось создание сети комитетов Народного фронта, в которые люди объединялись независимо от партийной принадлежности. Это было возвращением к тактике «единого фронта снизу» на новой основе. Коммунисты и их союзники стремились захватить раскрученное (хотя и неофициальное) название блока, создать сверхпартию с коммунистическим ядром, которая сможет победить на выборах и оттенить от власти нерешительных социалистов и радикалов. Лидеры СФИО и радикалов тут же «раскусили» этот замысел. Национальный комитет «Народного объединения» («Народного фронта») заявил, что не признает комитеты «Народного фронта» своими. Бюро СФИО официально заявило, что Народное объединение «не является ни партией, ни суперпартией»170. Поэтому нельзя проводить создание его низовых структур с индивидуальным членством и выборами органов, которые могут подменить партийные структуры.
Создание сети организаций, поддерживающих «Народный фронт», имело бы большое значение, если бы правительство продолжало все более глубокие социальные реформы и сознательно опиралось на эту систему, признавало бы эти организации своими и имело бы в своем составе их представителей, в том числе коммунистов. Однако правительство опиралось на партийные структуры, прежде всего социалистов и радикалов.
После Блюма «Народный фронт» превратился в антифашистскую коалицию, которая стала выполнять уже не реформистскую, а консервативную функцию: «Народный фронт» отказался от дальнейших преобразований и теперь должен был защищать достипгутое. Но при этом либеральное крыло коалиции — радикалы — взяли курс иа постепенный отказ и от достигнутых социальных гарантий.
Как нельзя более кстати для либералов в дело вмешались левые экстремисты. 11 сентября 1937 г. «Тайный комитет революционного действия», известный также как «Кагуль» (балахон), организовал взрывы в зданиях Всеобщей конфедерации французских предпринимателей и Объединения предпринимателей обрабатывающей промышленности. Как всегда, леворадикальные террористы вызвали своими действиями результат, обратный ожидаемому. Усилив ощущение нестабильности и левой угрозы, теракты позволили правым политикам усилить нажим иа наследие «Народного фронта».
] 9 сентября Шотан заявил, что 40-часовой рабочий день может применяться, только если для этого есть условия. 2 октября в так называемой декларации Рамбуйе правительство официально ограничило закон о социальных гарантиях, обусловив его задачами подъема производства.
Некоторыенадежды сторонники «Народного фронта» возлагали на второе правительство Блюма, которое пришло к власти в марте 1938 г. Но Блюм «наступил на те же грабли», что и в 1937 г., —потребовал «чрезвычайные полномочия», получил отказ и подал в отставку. 10 апреля к власти пришло правительство Даладье, в котором уже не было социалистов. Даладье опирался не на «Народное объединение», а на правый центр. На первый план его политики вышли внешнеполитические задачи, связанные с «умиротворением».
На всякий случай Даладье считал возможным готовиться и к войне, и в первую очередь — за счет отказа от социальных завоеваний «Народного фронта». В августе правительство приняло чрезвычайные декреты, которые ограничивали социальные гарантии. Даладье ввел 48-часовую неделю иа предприятиях военной промышленности. Премьер требовал «вернуть Францию иа работу». Но две недели отпуска и 40-часовая рабочая неделя отвлекали французов от работы меньше, чем хроническая безработица.
В октябре 1938 г. из-за участия Даладье в Мюнхенском сговоре парламентский блок «Народное объединение» распался окончательно. Коммунисты резко осудили Даладье. Радикалы потребовали исключения коммунистов из национального комитета «Народного объединения», а когда коммунисты ие ушли — вышли сами. После этого «Народный фронт» сохранялся как неустойчивая коалиция социалистов и коммунистов, опирающаяся на комитеты «Народного фронта», созданные «Миром и свободой», то есть под контролем коммунистов. В ноябре прошла конференция движения «Мир и свобода», в которое входили комитеты «Народного фронта». Их участники проводили аналогии между комитетами «Народного фронта» и клубами времен Великой французской революции. При случае оии были готовы претендовать иа власть. Но случая не представилось — либеральный режим стабилизировался перед лицом внешней угрозы.
13 ноября Даладье принял вторую порцию чрезвычайных декретов, которые еще сильнее урезали социальные завоевания «Народного фронта». После этого в оппозицию правительству перешли и социалисты. Однако попытки комитетов «Народного фронта» организовать забастовки протеста провалились — рабочие массы устали от затяжного экономического кризиса, гражданская и социальная активность упала. Митинги «Мира и свободы», проводившиеся от имени «Народного фронта», уже не влияли на политическую ситуацию. Страна боролась с финансовым кризисом, правительство изо всех сил пыталось оттянуть столкновение с Гитлером. Но, несмотря на упадок движения «Народного фронта», его костяк ие исчез — после разгрома Франции Германией в 1940 г. ои ушел в движение Сопротивления. «Народный фронт» в итоге способствовал укреплению гражданского общества Франции, что будет иметь далеко идущие последствия во время войны и после нее. Его завоевания были восстановлены после войны в полном объеме и положили начало социальному государству во Франции.

Одной из первых мер «Народного фронта» стал принятый в июне 1936 г. декрет о роспуске право-радикальных организаций — «Боевых крестов», «Французской солидарности», «Патриотической молодежи», «Фраисистов» («Аксьон фраисез» была запрещена сразу после столкновений в феврале 1934 г.). Но в условиях плюралистического режима экстремистские организации легко преобразовывались в новые, возобновляя свою деятельность под иными названиями. Так, «Боевые кресты» стали Французской социальной партией (ФСП). Она официально отмежевалась от фашизма и заявила о поддержке идеалов республики.
16 марта 1937 г. в парижском пригороде Клиши состоялся митинг ФСП, на который партии «Народного фронта» по традиции ответили коитрмитингом. Часть демонстрантов ринулась иа кинотеатр Олимпия, где проходило собрание ФСП. Полиция защищала право правых на мирные собрания, и поэтому вступила в столкновение с левыми манифестантами, представлявшими правящий блок. В столкновении с полицией погибло 5 человек и 200 было ранено. Лидеры социалистов и радикалов были шокированы — на пути Франции замаячил призрак гражданской войны. Выступая по поводу столкновений в Клиши, лидер радикалов Даладье обрушился иа коммунистов: «Франция решительно против диктатуры, будь это диктатура одного лица, одной партии или одного класса»366. В основании «Народного объединения» стали заметны трещины. Но возникли онн раньше.
Реформы «Народного фронта» встретили сопротивление со стороны крупного бизнеса. Капиталы переводились за границу. 13 февраля 1937 г. Блюм заявил о «паузе» в реформах. Нужно было справиться с финансовым кризисом, который подорвал позиции Франции как мирового ростовщика. Он стал хроническим и привел к оттоку капитала из страны — в других концах Европы уже начался выход из Великой депрессии. Реформы «Народного фронта» не были причиной финансово-экономического кризиса, ио они его обострили своей половинчатостью. Ведь социальные расходы возросли, а вкладывать капиталы во Франции стало менее прибыльным делом — возросла стоимость рабочей силы (иными словами, трудящиеся стали в большей степени защищены от произвола капитала).
До конца 1937 г. правительство должно было выплатить 23 млрд. франков. А в казне было 6,5 млрд франков. Недобор по косвенным налогам в апреле 1937 г. составил 251 млн франков — в обстановке общественной неустойчивости французы не спешили платить налоги.
6 июня 1937 г. Даладье бросил вызов Блюму, заявив, что причиной финансового кризиса является социальное законодательство июня 1936 г. Отражая точку зрения коммунистов, советский исследователь Ю.В. Егоров комментирует это выступление: «При этом Даладье не сказал ничего ии о саботаже производства монополиями, ии о спекулятивных махинациях финансистов»367.
Каждый видит в сложном комплексе возникновения социального государства свои проблемы. Конечно, монополии вряд ли пошли бы иа саморазорение, только чтобы свергнуть Блюма (тем более что ему иа смену могли прийти ие только радикалы, но и коммунисты). Такой острый финансовый кризис ие возникает в любых странах, где существуют финансовые спекуляции — а существуют они во всех капиталистических обществах. Причина кризиса заключалась в двух основных обстоятельствах. Во-первых, Франция позже других стран Запада вошла в состояние экономического кризиса, и он был здесь в разгаре, когда капиталу уже было куда бежать. У соседей ситуация уже была получше. Во-вторых, создав систему льгот и выплат социального государства, «Народный фронт» ие создал соответствующей экономической базы для обеспечения новых расходов. Такой основой, как правило, является система государственного регулирования хозяйства и государственный сектор экономики. Сохранение системы «свободного рынка» при введении гарантий социального государства неизбежно ведет к финансовому дефициту и оттоку капитала из страны, который коммунисты воспринимали как саботаж, сознательное стремление подорвать экономику. Обязательства государства растут, а новых доходов оно не получает. Кризис неизбежен.
Финансовая немощь Франции имела важное внешнеполитическое последствие — нужно было экономить на всем, в том числе и иа обороне. В этих условиях сохранение мира становилось условием сохранения финансовой системы страны. Франция уже не могла нести бремя гаранта Версальских соглашений.
Блюм внес в парламент проект закона о чрезвычайных финансовых полномочиях правительства. Палата депутатов поддержала его, ио сенат отверг законопроект. Несмотря на поддержку правительства в парламенте, 22 июня 1937 г. Блюм подал в отставку. Руководить страной в условиях острого финансового кризиса без соответствующих полномочий ои не мог. Продолжение конфликта с сенатом означало перспективу новых выборов, иа которых коммунисты могли получить больше голосов, стать ведущей фракцией «Народного фронта». В беседе в Блюмом коммунисты настаивали именно на новых выборах, которые могли бы сломить сопротивление сената. Премьер ответил на предложения коммунистов развернуть массовую кампанию против сената, перерастающую в предвыборную кампанию: «Я опрокинут, я выполнил долг и сдержал свои обещания. Я ухожу, отказываясь от демонстраций»68.
На этот раз коммунисты предложили свое участие в правительстве. Но новый премьер, радикал К. Шотаи, отклонил это предложение. Время для коммунистов было упущено.
Блюм не решился иа обострение конфликта не просто с сенатом, а со старой правящей элитой, которую тотпредставлял. Хотя первый шаг на этом пути можно было сделать в рамках конституции, продолжение неминуемо вело к революционному столкновению. Перспектива стать лидером революционного правительства Блюму не улыбалась. И ои и вся французская политическая элита имели перед глазами живой пример того, куда может пойти Франция, если рефор-мы«Народного фронта» будут углубляться. Это была Испания.

В марте 1936 г. было достигнуто объединение социалистических и коммунистических профсоюзов.
На выборах 26 апреля — 3 мая 1936 г. «Народное объединение» одержало победу. Из 618 мест оио получило 381 мандат. Однако успех левых был не общим — произошло перераспределение голосов демократов, которые качнулись влево. ФКП увеличила свое представительство с 10 до 72 депутатов, социалисты — с 97 до 146 (они стали крупнейшей фракцией), а вот радикалы потеряли места — со 159 до 106.4 июня было сформировано правительство социалиста Леона Блюма.
Сразу после победы «Народного фронта» поднялась волна забастовок — рабочие требовали не медлить с реформами, они занимали предприятия. Такой мощный всплеск рабочего движения стал сюрпризом не только для большинства, но и для коммунистов.
Британские исследователи считают: «Включившись в движение «Народного фронта», ФКП преследовала двоякую цель: во-первых, оказать давление на французское правительство с целью подтолкнуть его к активным действиям по созданию международной антифашистской коалиции, инициатором которой выступил СССР, и, во-вторых, подготовить мощную массовую базу рабочего движения. Победа на выборах и прокатившаяся затем волна забастовок показали с предельной ясностью несовместимость этих целей. Ведь стоило появиться в массовом движении призраку «красной угрозы», как это вызвало бы тревогу в лагере радикалов (и социалистов), и неизбежно ослабило бы и без того непрочную приверженность Франции делу коллективной безопасности»364. Разрываясь между поддержкой внешнеполитического курса СССР и борьбой за влияние на рабочих, ФКП лавировала, Торез демонстрировал, что ои готов идти на уступки ради политического единства с социалистами и радикалами. Он провозгласил лозунг: «Нужно знать, когда закончить забастовку». Но рабочие руководствовались не указаинями коммунистов, а собственными интересами. Они вернулись к работе только после того, как на переговорах профсоюзов н предпринимателей было заключено соглашение о повышении зарплаты и введении важнейших социальных гарантий, которые затем были закреплены законодательством «Народного фронта».
Рабочий день был ограничен 40 часами в неделю, рабочие получали двухнедельный оплачиваемый отпуск. Предприниматели были обязаны заключать с рабочими коллективные договоры, на предприятиях учреждались официальные рабочие представители, которые получали право контролировать соблюдение прав рабочих. Было улучшено пенсионное обеспечение.
Была реорганизована банковская система, регулировались цены на зерно, были выделены средства на проведение общественных работ, установлен государственный контроль над железными дорогами. Сбылись мечты.
Отправившись по стопам Рузвельта, правительство «Народного фронта» быстро уткнулось в те же финансовые проблемы, что и американский президент. «Социальное государство» не опиралось на собственную экономическую базу. За какой счет оплачивать новые социальные льготы? За счет капиталистов? Но «Народный фронт» регулировал их деятельность еще меньше, чем Рузвельт. В итоге капиталисты стали бесконтрольно уводить свои капиталы из Франции, где рабочим приходилось платить «слишком много» за «слишком матую» работу.
Коммунисты требовали введения дополнительных налогов па капитал, но и те меры, которые уже были проведены, усилили отток капитала из Франции. Однако радикальная пропаганда коммунистов принесла им большие успехи. ФКП обогнала социалистическую партию по численности. За счет большей сплоченности своих организаций коммунисты расширили влияние в профсоюзах (социалистические и коммунистические профсоюзы объединились). Народ] 1ЫЙ фронт принес ФКП успех, который вернул ей позиции, утраченные в 20-х гг. Отныне ФКП превратилась в постоянный фактор французской большой политики на многие десятилетия.
Новый «имидж» коммунистов требовал и новых символов: «отказ от чисто «оппозиционной» культуры и попытки работать с «зернами народной культуры» были важными факторами, предопределившими рост членства и влияния. Коммунисты искали политические ходы, язык и символы, которые отражали бы национальные традиции демократического радикализма: республиканское якобинство, чартизм, идеализм Джорджа Вашингтона и эгалитаризм гуситов»365 . Подобный поиск компромисса между коммунистическими и национальными символами шел тогда и в СССР. Возвращение западноевропейских коммунистов в лоно европейской «буржуазной» культуры, которой оии прежде резко противопоставлялись, стал первым шагом в сторону их более поздней эволюции к социал-демократическим позициям во времена еврокоммунизма и затем распада СССР.
Рост влияния коммунистов и принадлежность их к правящему блоку ставили на повестку дня следующий шаг — вхождение в правительство. Однако его коммунисты делать пока не стали. На то был ряд причин. Во-первых, Сталину была не нужна революция во Франции — в лагере союзника. Он боялся спровоцировать французскую элиту к отказу от союза с СССР. Казалось, что коммунисты могут участвовать только в революционном правительстве. Позднее коммунистическое руководство осознало, что это была ошибка. Ситуация 1936—1938 гг., связанная с войной в Испании и давлением Германии иа Францию, все равно предопределила эволюцию французской правящей элиты в сторону от СССР. Коммунисты, обладая государствениой властью, могли бы замедлить этот процесс в решающие месяцы Гражданской войны в Испании.
Во-вторых, ФКП по-прежиему опасалась иести ответственность за политику своих союзников, надеясь в случае ее неудачи предложить еще более радикальные меры, и тогда уже претендовать на власть. В марте 1937 г. такой момент настал, но было поздно.

Поворот от «третьего периода» к «Народному фронту» производит такое впечатление на некоторых западных авторов, что они воспринимают его как нечто беспрецедентное, невероятное для коммунистов. Э. Хобсбаум оценивает «Народный фронт» как «поворотный пункт в международных коммунистических представлениях, который не имел прецедента в официальной доктрине»350. Между тем Сталин просто вернулся к опыту 1919—1923 гг. в Европе и 1923—1927 гг. в Китае, На это было непросто решиться, но Сталин решился. И на то были прагматические мотивы, перекрывавшие издержки «оппортунизма» «Народного фронта».
Ключевым вопросом всякой политики для Сталина был вопрос о власти. Поворот к стратегии «Народного фронта» означал, что,как и в Китае в 20-е гг., коммунистам предстояло войти в коалицию с более умеренными, но все-таки «прогрессивными» партиями, совместно с ними проводить политику перемен, постепенно занимая ключевые посты в государственном аппарате, прежде всего в силовых структурах. Затем, опираясь на них, можно взять всю полноту власти. Горечь поражения в Китае останавливала Сталина перед тем, чтобы решительно вернуться к такой стратегии революции. Даже после 1934 г. он еше некоторое время выжидал, вплоть до осени 1936 г. не рекомендуя коммунистам входить в правительство, чтобы сохранять возможность ухода в оппозицию в случае неудачи новой политики. Так и получилось во Франции. Но иначе вышло в Испании, а позднее, уже после Второй мировой войны — в Восточной Европе, где «китайская» стратегия Сталина наконец увенчалась успехом.
«Олицетворением сектантской тактики и теории «третьего периода» оставался Сталин, и этот факт препятствовал критическому переосмыслению опыта предыдущих 6 лет. В этом смысле эпоха «Народного фронта» была отмечена непримиримой борьбой старого и нового, традиции и новаторства, старых идеологических н организационных структур и инициатив компартий, стремившихся вернуться в лоно демократических традиций и национальной политической культуры. Таким образом, это был глубоко противоречивый период в истории Коминтерна»351, — считают Д. Макдермотт и Д. Агню. Для западных левых интеллектуалов «Народный фронт» ценен тем, что ои, как кажется, позволял растворить коммунистов в политической культуре Европы, сделаа их безопасными и обогатив западноевропейскую цивилизацию сильной левой струей. Так и будет происходить, когда за спиной коммунистов перестанет стоять Сталин. Но для Сталина Народный фронт решал те же задачи, что и стратегия «третьего периода» — завоевание власти в Европе. Поэтому Сталин не мог быть препятствием пересмотра стратегии Коминтерна и источником его непоследовательности. И пересмотр, и его границы определялись именно Сталиным (хотя н под влиянием советников, включая Димитрова). А Сталин руководствовался тем, насколько новая стратегия позволяет решать более общие задачи. Для него «Народный фроит» — еще один способ установления тоталитарного режима, в котором он вндел продвижение к коммунистическому идеалу. Не больше, но н ие меньше.
Решение Сталина предопределило итог споров в Коминтерне, но не прекратило их. Сталин вообще не делился своими планами раньше времени. В январе 1935 г. Лозовский раскритиковал Куусинена за утверждение (вполне соответствовавшее реальности), что настоящий рабочий фронт не выходит без переговоров с социал-демократами. Сначала должны договориться руководители партий (фронт «сверху»), а уж потом получится нормальное взаимодействие левых «снизу». Это положение должно было сориентировать коммунистические партии иа переговоры о создании «настоящих» фронтов против фашизма. А если новая тактика не увенчается успехом? Лозовский заранее готовит пути к отступлению на привычные сектантские позиции: «Откуда вы берете, и откуда конгресс Коминтерна может сказать, что от VII до VI11 конгресса мы должны обязательно практиковать тактику единого фронта сверху? ... Поэтому надо сказать не «должны обращаться», а «можно обращаться» к верхам»352. Дело было в январе 1935 г.-, Сталин уже принял решение о переориентации политики Коминтерна, и многомудрый Куусинен не стал вносить правку в это положение, вызвавшее гнев ортодоксов. Несмотря на то что Димитров предложит затем более «взвешенные» формулировки, будет проводиться политика, сформулированная уже в тезисах Куусинена. Конечно, это продлится не до VIII Конгресса Коминтерна. Его вообще не будет.
Как и положено мудрому руководителю, Димитров предложил формулировку, примирявшую Лозовского и Куусииеиа: «Не отказываясь при возможности от непосредственной мобилизации социал-демократических рабочих без переговоров с их организациями, коммунисты должны, в целях облегчения рабочим пути к единству действий, добиваться совместных выступлений с социал-демократическими партиями на основе кратковременных или длительных соглашений»353. Но при этом Димитров пошел дальше. Он объяснил не только, как договариваться с социал-демократами, но и зачем — не только для отпора фашистам, но и ради выборов, ради вопроса о власти: «Коммунисты обязаны применять тактику единого фронта и в области избирательной борьбы... Развивая при всяких условиях перед массами коммунистическую программу и особенно популяризируя свои основные лозунги диктатуры пролетариата и советской власти, коммунисты должны стараться обеспечить совместные выступления пролетариата и его союзников на выборах на основе конкретной платформы борьбы против наступления капитала, против фашизма и угрозы империалистической войны, добиваясь поражения фашистских, буржуазных и тех социал-демократических кандидатов, которые выступают против единого фронта и победы на выборах коммунистических и других кандидатов единого пролетарского фронта»35.
Подготовленные к Конгрессу материалы предлагали проводить различие между «соцнал-фашистскимн вождями и социал-демократическими рабочими»355, которое затушевывают лишь правые оппортунисты. От этого положения оставался только один шаг к тому, чтобы не считать «социал-фашистами» тех социал-демократических лидеров, которые согласились сотрудничать с коммунистами.
«Сидение на двух стульях» — коалиция со вчерашними врагами и опора иа обездоленные массы — требовало большого политического мастерства, учета всех политических обстоятельств. На финальном этапе к выработке текстов резолюций плотно подключился Сталин. Тут нужно было четко выверить нюансы, чтобы коммунисты, приобретя союзников, не потеряли радикальную паству. Жена В. Кнорина вспоминает: «В 10—11 вечера группа ответственных работников ИККИ отправлялась к Сталину и возвращалась в 3—4 часа утра. Я видела страницы этих проектов, где почти каждая фраза носила следы обсуждения».

Дело зашло так далеко, что Коминтерну пора было определяться — принимать новую стратегию широкого левого фронта или сохранять компартии как узкие секты, противостоящие всем и вся.
Ясности по этому вопросу все еще не было — Сталин не определился. Бела Кун обрушился с письмом на политику Тореза, обвинив его в «вульгарной политике блокирования»343.28 ноября 1934 г. было подготовлено симптоматичное постановление политсекрета-риата ИККИ, которое резко одергивало коммунистическую партию Чехословакии за попытку двинуться по стопам французов. Парламентской фракцией КПЧ, ее газетой «Руде право» и рядом организаций были допущены «правооппортуиистические ошнбкн, грозящие смазыванием принципиальных отличий позиций коммунистических партий от позиций социал-демократии, ослабить влияние коммунистической партии в массах как боевого революционного авангарда»344. Что же это за ошибки? Депутаты-коммунисты Запо-тоцкий, Бабель и Двожак выступили за заключение союза между коммунистами, социал-демократами и национальными социалистами, который может привести к образованию рабоче-крестьянского правительства. Оии выдвшгули лозунг «социалистического правительства». Руководители Коминтерна напомнили лидерам КПЧ как расшалившимся школьникам прописные истины: «Рабоче-крестьянское правительство, которое является синонимом диктатуры пролетариата, может быть завоевано только путем насильственного свержения власти эксплуататорских классов и установлением диктатуры пролетариата — советской власти — под руководством коммунистической партии... Если возникнут в условиях революционного кризиса «социалистические правительства», то только без коммунистов, так как задача коммунистов в этом случае состояла бы в том, чтобы, используя кратковременное пребывание этих правительств у власти, организовать и повести массы на свержение такого правительстваи установление пролетарской диктатуры и подлинного рабоче-крестьянского правительства, где коммунисты будут единственной ведущей силой. Ориентация на рабоче-крестьянское правительство, устанавливаемое путем коалиции всех социалистических и коммунистических партий, без свержения власти буржуазии, парламентским путем, есть обман масс и ведет к распространению парламентских, демократических иллюзий в массах. Поэтому большевики и Коминтерн, напоминая об ошибках 1919 г. в Венгрии и 1923 г. в Саксонии, всегда боролись против толкования рабоче-крестьянского правительства как правительства социалистической коалиции»345. Чувствуется влияние Б. Куна — специалиста по провалу Венгерской революции 1919 г., когда социалистическое правительство не выдержало вооруженного натиска Антанты. Теперь зтот опыт Кун, а за ним и авторы постановления считали ошибкой, как и коалицию с социалистами в Саксонии и Тюрингии.
Н икаких послаблений в отношениях с социал-демократами чешским коммунистам не разрешается. Коммунисты должны доказывать, что «социал-демократия не только не является партией социалистической, но она ие является и партией демократической»34. Социал-фашисты, одним словом. Особенно возмутила ИККИ статья в «Руде право», которая призывала встать на защиту «демократических идеалов Масарика» (то есть президента и основателя Чехословакии). Коминтерновцы возмущенно отчитывали своих чехословацких товарищей: Масарик «стоит во главе фашизирующегося Чехословацкого государства»347. Кругом — одни фашисты. Так что в борьбе с фашизмом объединяться нес кем. Нельзя же объединяться с полуфашистами. Характерно, что советская дипломатия в это время уже готовила договор о взаимопомощи с «фашизирующимся» государством Чехословакия, а спустя 4 года коммунисты будут защищать созданное Масариком государство активнее, чем сам президент Беиеш, наследник Масарика.
Почему после всего, что произошло во Франции, был подготовлен такой документ? Во-первых, «что позволено Юпитеру, то не позволено быку», как говорили древние римляне. Французам разрешили эксперимент, а чехословакам — нет. Они «полезли поперек батьки в пекло», публично рассуждая о том, о чем еще Сталин не решился говорить — о перспективах «Народного фронта» в главном вопросе всякой революции — вопросе о власти. Оии уже говорят о вхождении коммунистов в правительство в качестве равноправных партнеров. Во-вторых, и Торез еще ие получил «добро» после своего визита к радикалам иа продолжение сближения с «буржуазией». Целый месяц он «висел на волоске» и вполне мог быть объявлен «правым оппортунистом», если бы Сталин не решился принять аргументы Димитрова и Куусинена, как ие принял их в июле 1934 г. А что останавливало Сталина? Почему он продолжал внимать аргументам Куна и Кнорина? Отчасти постановление по Чехословакии дает понять, где лежали главные опасения: «Социал-демократы именно потому потеряли доверие в массах, что они только иа словах за социализм, а иа деле за капитализм, что массы начинают понимать этот обман»348. Конечно, по поводу «потери доверия в массах» коминтерновские идеологи выдавали желаемое за действительное — влияние социал-демократов было большим, чем коммунистов. Но если коммунисты пойдут на идеологическое сближение с социал-демократами, есть риск, что оии превратятся в глазах масс лишь в левое крыло социалистического движения. Если заметная разница между социалистами и коммунистами исчезнет, если возникнет подозрение, что и коммунисты признают «буржуазные» режимы, то они лишатся поддержки наиболее радикальных масс. Чтобы пойти на такой рнск, нужно быть уверенным, что взамен появится ощутимый выигрыш, превосходящий потери.
Забегая вперед, скажем, что резолюция по Чехословакии станет последним документом «третьего периода». Стратегия «Народного фронта» победит и приведет Коминтерн к тем самым выводам, за которые чехословацкие коммунисты были обвинены в оппортунизме. Коммунисты войдут в правительство в Испании. А потом, уже после Второй мировой войны, наступит черед Чехословакии, когда коммунист К. Готвальд возглавит правительство «народной демократии» — коалицию с социалистами.
Но прежде, чем откроется путь к таким переменам в стратегии коммунистов, главное решение об этом должен был принять Сталин. И он его принял. Когда и почему? Свой стратегический выбор Сталин сделал между 28 ноября (постановление по Чехословакии) и 9декабря 1934 г. 9—19 декабря 1934 г. президиум ИККИ, обсуждавший французский опыт, одобрил действия Тореза. В дальнейшем подготовка к VII Конгрессу Коминтерна пойдет под знаком союза с антифашистскими силами. Это означало, что Сталин взял курс на «Народный фронт».
Есть некоторая загадка в том, почему перелом в позиции Сталина произошел в эти дни. Ответить на этот вопрос можно, если отвлечься от истории Коминтерна н внешней политики СССР.
То, что свой выбор Сталин сделал в начале декабря 1934 г., не может быть случайным. В этот момент произошло событие, которое потрясло СССР — убийство Кирова. Каковы бы ни были причины этого события и отношение к нему Сталина, несомненно, что после выстрела в Смольном «вождь народов» решил покончить со скрытой леворадикальной оппозицией в СССР самыми жестокими средствами349. Если раньше Сталин был склонен к компромиссу с леворадикальной коммунистической идеологией, заимствуя ряд важнейших идей (в том числе и внешнеполитических) у официально проклинаемого Троцкого, то теперь троцкистские настроения становились безусловно нетерпимы. Для Сталина это могло быть и моментом личного освобождения от части троцкистского влияния. Применительно к нашей теме это означало пересмотр уроков китайских событий 1927 г., где Троцкий оказался прав — политика союза с некоммунистическими силами привела к поражению. Теперь, очищая свои взгляды от налета троцкизма, Сталин явно пришел к выводу, что линия в китайском вопросе была в принципе верной, но проводилась недостаточно последовательно и эффективно. Теперь китайский опыт предстояло повторить в Европе, учитывая прежние ошибки. Решив каленым железом выжигать «левых» внутри страны, Сталин сделал свой выбор в пользу «правой» внешней политики во всей ее полноте. Убийство Кирова означало конец поиска компромисса между левыми настроениями партийных кадров и державным прагматизмом (не исключавшим, впрочем, выполнение задачи установления мировой коммунистической диктатуры, когда для выполнения этой задачи дозреет мощь коммунистической державы).

Молчание Сталина позволило руководителям ИККИ подискутировать по поводу новой ситуации в преддверии намечавшегося VII конгресса Коминтерна.
К 20 августа под руководством О. Куусинена был подготовлен проект тезисов к докладу иа конгрессе «Мировое положение и задачи Коминтерна». Тезисы вызвали резкое неприятие Кнорина: «проект оставляет впечатление, будто мы производим большую ревизию всех наших оценок международного положения за шесть лет»зз:. «Консерваторы» устами Кнорина настаивали, что «социал-демократия и впредь остается главной социальной опорой буржуазии»313 .
Кнорин утверждал: «Я думаю, что пойти назад от тех формулировок, которые были даны нами на ХШ пленуме и т. Сталиным на XVII съезде нашей партии, где он говорит, что зреет революционный кризис, назад, от этих формулировок, мы не имеем никаких оснований, а в проекте этих тезисов мы по сути идем назад»334. Нужно прежде всего бороться с правыми уклонами в сторону социал-демократии, а «перенос всех зол на левый уклон неправилен»335. Именем Сталина подкреплялась прежняя линия. Но если Сталин возьмет курс на поворот вправо, то сторонники прежней сталинской линии могут войти в скрытый конфликт с новой сталинской линией. А это было смертельно опасно.
Негодование ортодоксальных коммунистов понятно. Тезисы Куусинена призывали коммунистические партии «положить конец все еще в сильной степени сохранившемуся игнорированию тактики единого фронта во всей их практике»336. Поворот в политике единого фронта уже идет во Франции, и это только начало. Нужно всерьез договариваться о сотрудничестве с социалистами: «Центром тяжести должен быть взят единый фронт снизу: но в уточнение прежних решений VII конгресс заявляет, что единый фронт снизу, как правило, предполагает, что коммунисты должны путем переговоров между организациями добиваться соглашения о совместных выступлениях, не ограничиваясь простыми призывами к социал-демократическим рабочим». Куусинен признал, что «когда коммунисты избегают переговоров и соглашений между организациями, никаких общих массовых выступлений обычно не выходит»3".
Трещала по швам и теория «социал-фашизма». Немецкий коммунист 3. Шваб позволил себе посмеяться над расширительным толкованием термина фашизм: «Был период, когда все, что было реакционным, определялось как фашизм. Мы собрали 20 типов фашизма»338. Старая большевичка С. Гопнер тут же дала ему «отпор»: «Любая реакция выступает под флагом фашизма!»339 Шваб не унимался: «Социал-демократические «левые» стали уже самым опасным крылом фашизма!»340 Старые догмы, «три сосны» все сильнее «подпиливались».
27 сентября Политкомиссия ИККИ обсуждала установочную статью «От стабилизации ко второму туру войн и революций», которая должна была появиться в журнале «Коммунистический Интернационал». В ней уже утверждалось, что значение социал-демократии для буржуазии сильно уменьшилось, так как капитал делает ставку на диктаторские методы правления. Это требует и от Коминтерна перемены тактических методов, переноса центра борьбы с социал-демократии на фашизм. Комментируя статью, редактор журнала Мартынов пошел дальше, предлагая шире применять «единый фронт сверху». Ветеран Коминтерна С. Лозовский настаивал на том, что такая статья должна носить дискуссионный характер, но Д. Мануильский, ссылаясь на Сталина, настаивал на установочном характере идеи «фашизм — главный ираг», на том, что фашизм и буржуазную демократию нельзя ставить на одну доску. Так миллиметр за миллиметром сдвигалась линия коммунистического движения. Но если в вопросе о борьбе с фашизмом на Сталина можно было ссылаться спокойно, то идея с «народным фронтом сверху» пока не получала высочайшего одобрения, и «установочную статью» придержали до декабря, когда и было принято решение о повороте курса Коминтерна.
Очень многое в идеологии коммунистического движения зависело от французского эксперимента. Mair/ильскин заявил, что во Франции «вопрос о социалистической партии совершенно иначе ставится, чем раньше»341. Но только во Франции. В других местах нужно действовать гораздо осторожнее, «через подставных лиц»342 вступая в контакты с массовыми организациями, но не с соцпартиями.
Тем временем сотрудничество социалистов и коммунистов во Франции все еще было крайне неустойчивым. Дело в том, что сближение с коммунистами раскалывало СФИО — левое крыло партии тяготело к союзу с коммунистами, а правое — с радикалами. Каждый новый шаг по укреплению союза с ФКП вызывал ожесточенные споры среди социалистов. Сначала коммунистов это вполне устраивало, «единый фронт» действительно способствовал подрыву социалистической партии изнутри. Но в конце концов вождь французских коммунистов Морнс Торез стал осознавать, что дело плохо — инициативы коммунистов все чаще встречают отказ. И тогда он решил пойти на неслыханный для коммунистов шаг —- протянуть руку буржуазной партии радикалов.
9 октября 1934 г. Торез предложил расширить рамки переговоров между ФКП и СФИО, включив в них радикалов. Это полностью меняло ситуацию. Теперь переговоры не раскалывали СФИО па сторонников сближения с коммунистами и сторонников союза с радикалами. Обе фракции СФИО теперь могли договориться о союзе трех партий. Дорога к объединению левых сил во Франции была открыта. 10 октября Торез прямо призвал радикалов присоединиться к «Народному единству» (позднее оно будет называться «Народным фронтом»).
Шаг Тореза вызвал споры в Москве. Не заигрался ли Торез, не слишком ли далеко зашел? В конце концов решили: экспериментировать так экспериментировать. 19 октября политкомиссия ИККИ предложила ФКП выдвинуть идею блока трудящихся Франции против фашизма. По поводу программы планируемого блока ИККИ пошел на важные уступки, предложив проект, который соответствовал не коммунистическим идеям, а скорее рузвельтовской политике и другим экспериментам в духе социального государства: 40-часовая рабочая неделя, страхование за счет предпринимателей, общественные работы, прогрессивное налогообложение, мораторий на долги, снижение арендной платы. На это социалисты могли бы пойти. Ведь такую программу будет выполнять не советское правительство коммунистов, а вполне демократическое правительство социалистов и их союзников. Правда, по поводу союза с радикалами руководство Комннтериа еще колебалось. Решили возложить ответственность на Тореза.
24 октября Торез собрался идти на конференцию радикалов. К нему прибыла делегация Комннтериа, в которую входили и такие сторонники новой стратегии, как Тольятти и Готвальд. Тем не менее даже они были обеспокоены сближением с откровенно буржуазной Радикальной партией. Социал-демократы — одно, а либералы, сторонники буржуазной политики — другое. Коминтериов-цы попытались отговорить Тореза от визита в стан радикалов. Торез поинтересовался, запрещен ли ему этот визит. Нет, речь шла о рекомендации. Тогда Торез не стал менять своих планов и именно на этой конференции выдвинул лозунг создания «Народного фронта». Ответ радикалов последовал быстро — 8 ноября они заявили о выходе из правящей коалиции и похоронили правое правительство Думерга.

Одновременно под эгидой движения «Амстердам-Плейель» и созданного социалистами Комитета бдительности стали возникать антифашистские комитеты па местах, которые отслеживали «происки» правых и в случае чего созывали левых активистов дать отпор. Важно то, что участникам движения «Амстердам-Плейель» (во Франции оно стало называться «Мир и свобода») удалось вовлечь в общие структуры и социалистов, и коммунистов, прежде относившихся друг к другу враждебно. В октябре 1934 г. коммунисты и социалисты вместе выступили на выборах в кантонах, чтобы не пропустить правых радикалов и фашистов.
Наступление правых провалилось, что не могло не произвести сильного впечатления на лидеров обоих Интернационалов, только что получивших сокрушительный удар в Германии. Говоря о последующем сближении левых сил, К. Макдермотт и Д. Агню считают: «Катализатором послужили события во Франции в феврале 1934 г...»33й Свою роль сыграло также одновременное восстание в .Веие, где социалисты и коммунисты действовали вместе — правда неудачно. Но «катализ», ускорение реакции проявил себя далеко не сразу. Для успеха дела нужен был лоббист.
В феврале 1934 г. в СССР с триумфом приехал Димитров, победитель Гитлера при Лейпциге. Пораздумав в камере, куда Димитрова загнал нацистский переворот, он по приезде в СССР стал энтузиастом союза с социал-демократией. Громкая лейпцигская слава и полная лояльность Сталину делала Димитрова кандидатом на свободный со времен Зиновьева пост Генерального секретаря Коминтерна. Вникая в дела, Димитров вел беседы и переписку со Сталиным, исподволь подталкивая «вождя народов» к перемене стратегии Коминтерна. Для начала ои стал задавать «мудрому учителю» непростые вопросы: «Я долго думал в тюрьме, почему, если наше учение правильно, в решающий момент миллионы рабочих не идут за нами, а остаются с социал-демократией, которая действовала столь предательски. Или, как в Германии, даже идут за национал-социалистами». Сталин ответствовал, что всему виной «исторические связи европейских масс с буржуазной демократией», «стадная психология масс»'27.
1 июля 1934 г. Димитров направил Сталину письмо с серией вопросов, которые уже носили риторический характер — болгарский коммунист предлагал новый курС.
«1. Правильней ли является огульная квалификация социал-демократии как социал-фашизма. Этой установкой мы часто преграждали себе путь к социал-демократическим рабочим». Но Сталина не так просто сбить с прежней идеологической позиции, он отвечает: «Да- Только не огульная. Называли социалистов «социал-фашистами», и будем называть».
«2. Правильно ли считать социал-демократию везде и при всяких условиях главной социальной опорой буржуазии». Ответ Сталина: «В Персии, конечно, нет; в остальных капстранах— да». Конечно, Димитрова интересует не Персия, а капиталистические страны.
«3. Правильно ли считать все левые социал-демократические группировки при всяких условиях главной опасностью». Ответ: «Объективно —да».
Димитров интересуется, правильной ли является «огульная трактовка» всех социал-демократических лидеров как предателей. Важно помочь им перейти на «революционные позиции». Сталин согласен, что кое-кто может перейти на «революционные» (то есть коммунистические) позиции. Но только кое-кто.
Димитров предлагает бороться за завоевание реформистских профсоюзов «без выставления в качестве предварительного условия признания гегемонии компартии». Сталин и здесь выступает скептиком. Пора-то пора, ио условия пока не созрели.
Димитров прямо предлагает изменить тактику единого фронта, который коммунисты должны рассматривать не как маневр, а как «действенный фактор развертывания массовой борьбы против фашизма». Димитров изложил свою мысль настолько осторожно, что Сталин недоумевает: «Против кого тезис? Должны». Ведь формаль но «единый фронт» вовсе не тактический прием, а «действенный фактор». Хорошо, Димитров скажет откровеннее: пора отбросить «установку, что единый фронт можно проводить только снизу, и перестать рассматривать всякое обращение одновременно и к руководству социал-демократии как оппортунизм». Сталин не осуждает болгарского товарища за такую крамолу, но пока и не соглашается: «Все же единый фронт синзу есть основа»328.
Этот исторический диалог показывает, что Сталин уже готов терпеть сторонников консультаций с «социал-фашистами», но и к повороту курса не готов. Еще не видит смысла. Сталин был мастером борьбы за власть. Старая стратегия Коминтерна дает понятное отношение к вопросу о власти: «все или ничего». А что дает новая: нашими руками социал-демократы будут прокладывать себе дорогу к власти? Стоит ли такой жертвы защита от угрозы фашизма либеральных режимов нескольких стран?
Пока было решено прощупать возможности сближения с социалистами там, где процесс уже пошел: во Франции и по поводу событий в Германии.
Димитров санкционировал Торезу возможность вступить в переговоры с социалистами. Но только ему. В мае ЦК ФКП опубликовал призыв к социалистическим рабочим и руководству СФИО (французская социалистическая партия по традиции называлась Французской секцией Рабочего интернационала, сокращенно по-французски СФИО) организовать совместную борьбу против германских фашистов в защиту Тельмана, которого как раз в это время должны были судить в Германии.
Региональные организации СФИО все настойчивее требовали от своего руководства откликнуться на призывы ФКП. Конгресс федерации Луары заявил в мае: «Никаких соглашений fr-теми, кто не против капитализма. Все возможное для тех, кто слева от нас, ничего с теми, кто справа»29. «Слева от нас» были коммунисты.
Под давлением своего актива руководство СФИО во главе с Леоном Блюмом наконец сдалось и вступило в переговоры с коммунистами. В июле 1934 г. между ФКП и СФИО был заключен Пакт о единстве действий.
Первые успехи французского эксперимента ставили на повестку дня вопрос об отказе от догматов «третьего периода». Но пока Коминтерн продолжал блуждать в «трех соснах». Его руководители не могли решить, что происходит во Франции — смелый отказ от отживших догм или скатывание к оппортунизму и капитуляция перед идейным врагом, К. Макдермот и Д. Агню полагают, что в 1934 г. «в Москве началась длительная и упорная борьба между осторожными «новаторами» во главе с Димитровым, Мануильским и Куусиненом, с одной стороны, и непримиримыми «фундаменталистами», сплотившимися вокруг Пятницкого, Куна, Лозовского и Кнорина, — с другой»330.
Когда «Народный фронт» станет фактом и приведет к первым сложностям, сторонники привычной радикальной стратегии «борьбы за советскую власть» начнут подспудную критику сталинского курса внешней политики. Эта критика встретит отклик в военных и политических кругах. Поэтому, когда Сталин развернет террор против скрытой оппозиции в партийной и военной элите, под удар попадут именно сторонники группировки Пятницкого (тем более что сам Пятницкий будет предпринимать шаги к отстранению Сталина от власти331). А пока оба направления действуют очень осторожно, понимая, что выбор линии Комнитерна определят не их аргументы и напористость, а размышления и колебания одного человека — Сталина.

В 1934—1936 гг. фашизм в Европе находился на пике своей популярности. В большинстве европейских стран действовали фашистские организации, стремившиеся к захвату власти. Столкновения между фашистами и левыми (социалистами, коммунистами и анархистами) вспыхивали в крупных городах большинства европейских стран. Даже в законопослушной Англии «лидеры британских фашистов в первой половине 1934 г. серьезно и целенаправленно готовились к приходу к власти с использованием силы»322. Но в Британии стоило сторонникам О. Мосли применить силу против политических противников хотя бы на своих митингах, и влияние Британского союза фашистов резко упало. В 1936 г. Мосли попытался снова добиться заметного политического влияния, организовав антисемитскую кампанию. Итогом этого «возрождения» фашистского движения в Англии стала попытка пройти маршем по традиционно левому Ист-энду Лондона 4 октября 1936 г. Собравшиеся лондонцы скандировали «онн не пройдут» и даже построили баррикаду на Кейбл-стрит, а когда полиция попробовала расчистить дорогу для законной демонстрации Мосли, левые демонстранты вступили с ней в рукопашное сражение. И Мосли не прошел. Его выступление вызвало обратный эффект— рост влияния левых радикалов, которые успешно дали отпор союзу фашистов и полиции. После этого авторитет Мосли в правых кругах был подорван окончательно. Вместо того чтобы способствовать установлению порядка, он провоцировал нестабильность.
Более серьезной стала попытка захвата власти французскими правыми радикалами. Кризис подорвал роль Франции как банкира Европы, тяжело ударил по всем слоям общества, особенно по средним. В начале 30-х гг. во Франции выросло как фашистское, так и праворадикальное движения. Правые радикалы считали необходимым создать авторитарный режим (например, монархический), но не разделяли всех идей фашизма. Тем не менее значительной части правых нравились корпоративные идеи фашизма. Так, в воззвании старейшей праворадикальной организации «Французское действие» говорилось: «Французские рабочие и крестьяне должны освободиться от диктатуры международного финансового капитала. Они должны призвать к власти короля, который создаст корпоративное государство»323. Фашисты как таковые во Франции не были очень многочисленны и активно действовали в более массовых праворадикальных организациях, таких как «Огненные кресты», «Французское действие», «Патриотическая молодежь» и др.
Либеральные партии не могли оказать сопротивление фашистам, так как они не располагали массовыми организациями. Значительная часть французских капиталистов сочувствовала правым радикалам, считая, что они наведут порядок. Рабочее движение было расколото. Социалисты и коммунисты обличали друг друга, и их сторонники не выступали совместно.
Ослабленный социальный организм страны терзала коррупция. В начале 1934 г. разразился грандиозный скандал, связанный с именем финансового авантюриста Стависского, которому покровительствовали многочисленные чиновники, включая министров. В Париже и других городах начались уличные акции правых радикалов, нападения и погромы под лозунгом «Долой воров и мошенников!» Правительство К. Шотана, скомпрометированное делом Стависского, ушло в отставку. К власти пришел Э. Даладье, лидер радикалов. Слово «радикал», которое в других главах мы употребляем в значении «крайний представитель какого-либо течения», в политическом спектре Франции означало радикального либерала, то есть политика по меркам XX в. весьма умеренного. Но сначала Даладье решил действовать весьма радикально для радикала — и начал с чистки государственного аппарата. В правых кругах разнеслась весть: чистят ие тех. Не коррупционеров, а настоящих государственников и честных служак. Так, был уволен префект полиции Парижа Кьяпп, имевший у правых хорошую репутацию.
6 февраля около 50 тыс. правых вышли на улицы Парижа под лозунгом создания Национального фронта и передачи ему власти для наведения порядка. Часть демонстрантов была вооружена, наиболее разгоряченные призывали разогнать парламент. Все это очень напоминало фашистский переворот. Когда толпа ринулась на здание парламента, силы охраны порядка открыли огонь. Были убитые и раненые. Такого во Франции не было уже давно.
Париж бурлил. Одни осуждали правых, которые поставили страну иа грань гражданской войны. Другие — правительство, пролившее кровь. Левые организации, почувствовав, что республика в опасности, вывели на улицы своих сторонников. Лидировали социалисты. Но даже анархисты, в прочих ситуациях выступавшие против любого государства, теперь готовы были оказаться по одну сторону баррикад с ненавистным им министром внутренних дел, лишь бы не пропустить фашистов к власти. Полицейский агент не без удивления докладывал своему начальству, что анархисты, «ожидая выступления «Камелотов короля» (военизированная организация «Французского действия». —А.Ш.), спали в помещении (своей организации) и (обсуждая ситуацию) выражали недовольство тем, что министр внутренних дел М. Фро не развернет репрессий против правых, которые могли бы вызвать... более широкий революционный кризис и привести к приходу к власти социалистов»324.
7 февраля столкновения продолжались, и демонстранты социалисты, анархисты и либералы помогли полиции отбить натиск правых. Но совершенно иначе повели себя коммунисты. В Коминтерне не без стыда вспоминали этот эпизод: «После 6 февраля партия выступила с неправильным лозунгом ареста Даладье — главы правительства левого блока и Фро —министра внутренних дел, называя их убийцами за то, что те применили войска против фашистской демонстрации 6 февраля»3135. Коммунисты спохватятся только через пару дней.
Тем временем политические комбинаторы Даладье, Барту, Эр-рио и другие лидеры Третьей республики в условиях непрекращающихся беспорядков передали власть стороннику более жестких действий и более авторитарной политики Г. Думергу. Тот стал готовить введение системы сильной президентской власти. Получалось, что правые достигли частичного успеха. Только после Второй мировой войны, в 1958 г., этот проект удастся осуществить деГоллю. А пока французское общество было достаточно сильным, чтобы отстоять существующий уровень демократии. Митинги в защиту демократии не прекращались.
9 февраля к общей борьбе присоединились коммунисты, но особняком — они провели свою демонстрацию против угрозы фашизма. Но в коммунистическом митинге не сочли зазорным принять участие и социалисты. Правые напали на левых манифестантов, те не остались в долгу. В этих драках выковывалась дружба левых активистов, которые прежде обзывали фашистами друг друга. 12 февраля по инициативе социалистического профсоюза ВКТ прошел грандиозный объединенныймитинг на площади Республики и однодневная всеобщая забастовка.

30 января 1937 г., в годовщину своего прихода к власти, Гитлер заявил о выходе из Версальского договора, который Германия и так уже не соблюдала. Но если прежде речь шла о несоблюдении военных статей, то теперь на повестку дня встал вопрос о границах.
7 сентября 1937 г. Гитлер заявил, что жизненное пространство Германии без колоний слишком мало. В Лондоне истолковали это заявление, как требование адекватной замены колониям, которые после Первой мировой войны перешли к Великобритании и Франции. Не устроит ли Гитлера Восток Европы?
5 ноября 1937 г. Гитлер сообщил своим генералам планы дальнейшей экспансии в Европе — будут страны Запада сопротивляться или нет, фюрер был настроен выполнить задачу, которая оказалась не по плечу даже Бисмарку — объединить в одном государстве все территории, компактно населенные немцами. Эта задача означала присоединение Австрии и расчленение Чехословакии. Если страны бывшей Антанты будут сопротивляться действиям Гитлера, защищая Версальскую систему, фюрер был готов бросить Германию в войну. Оптимальным считалось время выступления в 1943— 1945 гг. По мнению Гитлера, к этому времени Германия будет готова к войне в наибольшей степени. Но можно начать воину и раньше. Гитлер наметил именно страны Запада в качестве своего основного противника на первом этапе экспансии. А правящие элиты этих стран все еще спорили —добивается Гитлер восстановления единства германской нации в границах Германии или пойдет дальше на Восток.
Гитлер поставил перед командованием вермахта задачи по разработке планов войны на два фронта: «Рот» (основные силы концентрируются на западе против Франции) и «Грюн» (основные силы — на юго-востоке против Чехословакии), расширенный вариант обоих (война с Францией. Великобританией, Чехословакией, Польшей и Литвой), а также планы вторжения в Австрию (план «Отто») и конфликта с красной Испанией («Рихард»). Германские генералы стали разрабатывать эти планы не торопясь. Когда Гитлер отдал приказ начать действия против Австрии, план «Отто» еще не был готов. То же самое случилось и с планом «Грюн».
Рассуждая о будущем на этой встрече с генералами, фюрер показал, что он не прочь был бы «подставить» дуче, спровоцировать войну Италии с Великобританией и Францией, после чего атаковать Австрию и Чехословакию.
Рискованные планы Гитлера встретили скептическую реакцию 'военного министра Бломберга, командующего сухопутными силами Фрича и министра иностранных дел Нейрата. Они решили увещевать Гитлера. Гитлер настоял на своем, но мог ли он рассчитывать на этих людей в осуществлении далеко идущих планов? Нет, они не были заговорщиками, их не за что было арестовывать. Но не станут ли они заговорщиками в решающий момент? Мы увидим, что такое могло случиться с другими военачальниками и политиками.
Гитлер решил не дожидаться вызревания оппозиции. Бломберг сам «подставился». Он женился, и вскоре выяснилось, что его избранница — бывшая проститутка. Это вызвало шок в военной среде, отличавшейся строгими взглядами. Нацисты с удовольствием раздували скандал. 25 января 1938 г. Гитлер отправил главнокомандующего в отставку при одобрении генералитета. Но теперь что-то нужно было делать с Фричем, который имел безупречную репутацию. Выдвинуть против Фрича политические обвинения было опасно — его могло поддержать офицерство, которое все еще слабо контролировалось НСДАП. Опыте Бломбергом подсказал нацистским вождям решение. Против Фрича было сфабриковано дело по обвинению в гомосексуализме. Был найден лжесвидетель, который действительно шантажировал офицера-гомосексуалиста, напоминавшего генерала даже фамилией.
Несмотря на то что делр держалось в секрете, посвященные в скандал генералы были шокированы. Ими командовал гомосексуалист! Как штурмовиками — Рем был гомосексуалистом. Начальник штаба Бек предложил возмущенному Фричу немедленно организовать переворот, но тот потребовал лишь офицерского суда чести. Но военное руководство было настолько деморализовано клеветой, что не решилось думать о перевороте в январе 1938 г. (уже в октябре эта идея будет серьезно обсуждаться в военных кругах). Офицеры, преданные Фричу, сумели найти человека, которого действительно шантажировал лжесвидетель. И тот, и другой были арестованы военными. Это параллельное расследование несло Гитлеру угрозу — армия могла действовать как самостоятельная организация. Однако суд, оправдавший уже снятого с должности Фрича, состоялся через несколько месяцев, когда обстановка в мире н в самой Германии серьезно изменилась.
Гитлер решил действовать радикально, но в то же время не прибегать к сталинскому методу террора против офицерства. 4 февраля 1938 г. командование армией было реорганизовано. Военное министерство ликвидировалось, руководство вооруженными силами возлагалось иа Верховное командование вермахта (ОКВ) во главе с самим фюрером. В ходе реорганизации 18 генералов были уволены, а 44 понижены в должности. 4 февраля Гитлер заменил не только военных, которые без энтузиазма восприняли планы войны, но и министра иностранных дел старой школы Нейрата. Этот пост занял исполнительный Риббентроп. Отныне в руках Гнтлера была сосредоточена вся полнота власти. Режим приобрел классические черты тоталитаризма.
Гитлер считал, что теперь он гарантирован от переворота. И ошибался. Абсолютная власть всегда ограничена переворотом. Чтобы избежать этой угрозы, диктатору нужно ндтн от успеха к успеху н вовремя выкорчевывать реальных н потенциальных заговорщиков.